Дед против богов: чип им в дышло! - Алексей Улитин

Прораб на новом объекте первым делом смотрит не на то, что есть, а на то, чего нет. Где дыры. Где слабые места. Где можно пройти, где нельзя, где можно спрятать, где нельзя. Это рефлекс, он не отключается.

Слева — основной тоннель, там лулу сдают руду, там двое надсмотрщиков у коробов. Путь закрыт.

Справа — тоннель продолжается в темноту, факелы редкие, людей нет. Туда не ходят — значит, или опасно, или запрещено. Оба варианта лучше, чем «изоляция».

Впереди — надсмотрщик. Пятнадцать метров. Четырнадцать.

Сзади — стена. Холодная, каменная, надёжная. Никуда не денешься.

[Рекомендуется немедленно покинуть сектор].

— Сам вижу, — процедил дед.

Он встал — спокойно, не резко. Потянулся, как человек, которому просто надоело сидеть. Подобрал кирку — она лежала рядом — его инструмент, казённый. Повесил на плечо.

Надсмотрщик не ускорялся. Просто шёл. Но глаза были направлены точно на него. Как прицел, которому не нужно торопиться.

Десять метров.

Жуков сделал шаг в сторону правого тоннеля — будто просто переступил, будто просто сменил позу. Потом ещё шаг. Медленно, без суеты — прораб обходит объект, смотрит, никуда не спешит.

Надсмотрщик чуть изменил курс — следом.

— Ну вот, — пробормотал дед. — Значит, умный всё-таки.

Восемь метров.

[Внимание: в радиусе 3 метров справа — субъект «Горбыль». Статус: наблюдает].

Жуков скосил взгляд.

Горбыль стоял у стены — с пустыми бурдюками, как и раньше. Не двигался. Но смотрел — на деда, потом на надсмотрщика, потом снова на деда. И в этом взгляде было то самое — не паника, не растерянность. Вопрос. Конкретный, практический вопрос: ты понимаешь, что происходит, или нет?

Жуков понимал.

Шесть метров.

Он сделал ещё шаг вправо — уже увереннее. Потом обернулся к Горбылю. Коротко, одним взглядом — туда, в темноту правого тоннеля.

Горбыль не кивнул. Просто — сдвинулся. Тихо, без лишних движений, как двигаются люди, которые десять лет выживали в месте, где лишние движения стоят дорого. Бурдюки перекинул через плечо. Шагнул к правому тоннелю.

Пять метров.

— Ладно, — сказал Жуков себе. — Ладно, Жуков. Доверяемся горбатому. Выбора всё равно нет.

Надсмотрщик прибавил шаг.

Дед не побежал. Пошёл — быстро, но без паники, в темноту правого тоннеля, где факелы кончались и начинался холодный каменный мрак. За спиной — тяжёлые шаги. Надсмотрщик не кричал, не звал других — просто шёл следом. Команда была: изолировать. Вот и выполнял.

Горбыль уже исчез в темноте.

Жуков шагнул следом.

Темнота приняла его сразу — плотная, холодная, пахнущая старым камнем и чем-то ещё, чем-то затхлым и давним. Под ногами — неровный пол, щебень, осторожно. Впереди — тихий звук шагов Горбыля, едва слышный.

Сзади — надсмотрщик остановился у входа в боковой тоннель.

Жуков это почувствовал — шаги прекратились. Он обернулся — в десяти метрах позади, у границы факельного света, стоял силуэт. Смотрел в темноту. Не входил.

[Уточнение: надсмотрщики серии LU-2 не имеют инструкций для работы в неосвещённых секторах. Приказ «изолировать» — не предусматривает самостоятельного преследования в зонах без регламента].

— Инструкции нет — не идёт, — пробормотал дед. — Как наш завхоз. Скажи ему убрать склад — уберёт. Скажи найти что-то в неучтённой кладовке — стоит как вкопанный, это же не в описи.

Силуэт постоял. Потом развернулся — обратно к свету, к коробам с рудой.

За подкреплением, понял Жуков. Или за новой командой. Или доложить.

— До рассвета, — сказал он себе. — До рассвета у нас время. Потом — Нинъурта.

Он повернулся и пошёл в темноту — туда, где едва слышно ступал Горбыль, который знал эту шахту как свои пять пальцев. Или как свои десять лет.

---

Темнота здесь была другая.

Не та темнота, что в основном тоннеле — там всё-таки факелы, всё-таки отсветы, всё-таки ощущение, что где-то есть свет и до него можно дойти. Здесь — настоящая темнота. Глубокая, плотная, такая, что через минуту перестаёшь понимать, открыты глаза или закрыты.

Жуков шёл на звук.

Горбыль двигался впереди — почти бесшумно, только иногда слышался лёгкий шорох подошв по камню. Дед слушал этот шорох и думал: десять лет. Десять лет в этих шахтах — и ходит в темноте как кот. Как Бандит ходил по квартире в темноте — ни разу ничего не задел, ни разу не споткнулся, знал каждый сантиметр.

При мысли о Бандите что-то кольнуло внутри. Не больно — просто укол. Кот сейчас один в квартире. Или уже не один — дочь, наверное, забрала. Добрая, хотя и не показывает.

— Стоп, — сказал дед себе. — Не сейчас. Сейчас — смотри под ноги.

Горбыль остановился.

Жуков чуть не налетел на него — успел затормозить, протянул руку, нащупал чужое плечо. Горбыль не отшатнулся. Просто стоял.

Пауза.

Потом Горбыль взял руку деда и положил её на стену слева. Жуков нащупал — камень, холодный, шершавый. Потом чуть ниже — выемка. Потом ещё одна. Ступени, понял он. Вырубленные в камне, узкие, уходящие куда-то вниз и в сторону.

— Вниз? — спросил дед.

Горбыль не ответил. Просто начал спускаться.

Жуков постоял секунду. Подумал: вниз — это глубже под землю. Глубже — это дальше от выхода. Дальше от выхода — это хуже, если надо будет уходить быстро.

С другой стороны — выбора нет, как уже было сказано.

— Ладно, — пробормотал он. — Доверяемся.

Начал спускаться следом — осторожно, нога нащупывает ступеньку прежде чем перенести вес. Старая привычка — на заводе однажды видел, как молодой рабочий навернулся с лестницы именно так: поторопился, нога соскочила. Перелом лодыжки, три месяца больничного. Жуков с тех пор лестниц не торопился.

Ступеней оказалось около тридцати.

Внизу — площадка. Чуть шире, чем тоннель наверху. И — слабый свет. Не факел, не огонь — что-то другое. Жуков присмотрелся.

Стены здесь светились.

Слабо, едва заметно — золотистый отблеск от жил в породе. Их здесь было много — толстые, в палец, в два пальца, переплетались по стенам как прожилки на листе. И каждая давала крохотный отблеск, и все вместе они создавали что-то вроде сумеречного освещения — тусклого, ровного, без теней.

Жуков огляделся.

Небольшая пещера — от силы десять метров в длину, пять в ширину. Низкий потолок — он мог бы дотянуться рукой. В дальнем углу — несколько плоских камней, сложенных как подобие лежанки.