Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
– Там женщинка одна есть, с пищепрома, – продолжил Павлютин. – Горячая, как комсомольский привет. Во!
И он жестами продемонстрировал, какие части ее тела считал особенно горячими.
Так Артем узнал о люке под лестницей минус первого этажа. По словам Павлютина, люк долгое время был заварен, все считали его входом в одну из бесчисленных технических шахт Гигахруща и не вспоминали, пока не распознали в трещинах, оставленных Томиком, лабиринты подвала. Многие циклы под лестницей складировали туго перевязанные рулоны из старых матрасов, тюки с изношенной одеждой и прочий бесполезный хлам, а потому для большинства люк до сих пор оставался неприметным. В том числе и для чекиста, во что Артему верилось с трудом.
– Ну так как, прикроешь? – Павлютин нетерпеливо облизнул губы.
– А если проверка, если ЧК?
– Да не волнуйся ты, никто не приедет. Буду еще до конца отбоя как штык! Слушай, там выход есть в четырнадцать ноль восемь. Это же твой килоблок? Отпущу тебя как-нибудь потом к жене, ну?
Артем никак не решался. Чем грозит самовольная отлучка с закрытого объекта, не хотелось и думать. За укрывательство его по голове тоже не погладят. Но жутко манила перспектива вписать еще одну безответственную выходку Павлютина в докладную, и Артем кивнул.
***
В ту смену никто не пел у него над головой.
У себя он вновь попытался заснуть, но спугнутый недавно сон шел неохотно. В памяти всплывали обрывки нелепого разговора с Ингой и суровый взгляд чекиста. Артем то проваливался в небытие – плотное и вязкое, как пенобетон, оно накрывало с макушкой так, что становилось тяжело дышать, – то выныривал обратно. Ворочался на влажных простынях. Виделось ему, будто это он со шлангом избивает ледяной струей, как хлыстом, кого-то в углу, а рядом стоит чекист и пьет из пустого стакана. Когда вода заканчивалась и брызги переставали лететь, становилось видно промокшую до нитки Таню, прижимающую младенца к груди. С ее волос капало, посиневшие губы сжались в тонкую полоску.
Сон не отпускал, повторяясь по кругу, и всякий раз Артем пытался его отогнать, но с таким же успехом можно отмахиваться от висящей в воздухе пыли, неосязаемой, невесомой. Лишь спустя несколько мучительных часов ему удалось наконец добраться до спасительной тьмы, забыться без всяких видений.
А затем звуки сирены пробили череп у висков. Рефлексы опередили разум, Артем вскочил резко, будто всю жизнь служил в Корпусе, с размаху хлопнул по выключателю прикроватной лампы. Рабочая смена, судя по часам, началась больше часа назад. Он проспал.
Во время Самосбора одному из научных сотрудников по протоколу предписывалось находиться в командирской, и Артем выскочил из комнаты как был, босиком и в майке, успев лишь запрыгнуть в штаны. Если Павлютин еще не вернулся… неизвестно, насколько его теперь задержит Самосбор, а значит, все больше рисков, что его отсутствие заметят.
Но руководитель проекта уже был на месте, опирался руками на пульт, сгорбившись и прилипнув взглядом к мониторам.
– Герму, – бросил он, не оборачиваясь.
Артем с силой налег на рычаг, вжимая дверное полотно в уплотнитель, и только потом сосредоточился на экранах. До Самосбора оставалось меньше двух минут.
Воспитательницы заперлись в учебном классе вместе с Интерной, Инга в своей комнате выкручивала громкость приемника на максимум, пытаясь перебить гул сирены, а Томик… Томик остался в коридоре. Он дергал ручку своей гермы, но та не поддавалась, Павлютин заблокировал замки.
– Ты инициировал испытания без меня? – удивился Артем. – Почему не предупредил?
Павлютин не ответил, пальцы его побелели от напряжения, блестел вспотевший лоб.
Томик исчез за границей экрана, тут же появился на соседнем изображении, подбежал к лестнице на следующий этаж, вцепился в решетку, которую никогда не запирали, и не смог открыть. Рванул обратно по коридору – камеры следили за каждым его шагом – принялся по очереди колотить во все гермы. По пятам за ним клубился туман… откуда здесь туман?
Только сейчас Артем заметил, что лампочка над кнопкой ложной тревоги не горит.
– Это что, настоящий Самосбор?
Павлютин кусал губы, таращась в экраны. Секундная стрелка на часах Артема пошла отмерять третью минуту от начала сирены.
– Да ты спятил! Открой ему дверь!
Томик скакал перед камерой, махал руками, что-то кричал.
Артем потянулся к кнопке дистанционного управления замком, но пальцы Павлютина с неожиданной силой и прытью сомкнулись на его запястье. Артем оттолкнул его плечом, сам получил локтем в бок. Какое-то время они боролись, нелепо и неумело, как обиженные школьники, каждый пытался отбросить другого от пульта.
– Я доложу куда следует! – ревел Артем начальнику в лицо, нет, не в лицо, в безжизненную, как резина противогаза, маску. – Ты же убиваешь его! Ты же…
Десять секунд. У Томика оставалось десять секунд, когда он разбежался в стену… и проскочил ее навылет, не встретив сопротивления.
Ученые, забыв про схватку, несколько мгновений пялились на экран, затем Павлютин отодрал ослабевшие руки Артема от своего халата и отключил изображение с камер в коридоре. Нельзя смотреть на то, что приходит вслед за багровым туманом, если не хочешь, чтобы мозги вытекли через нос серой жижей.
– Видел? – спросил Павлютин, едва дыша. – Скажи, что ты видел.
Артем только кивнул. Он не мог оторваться от монитора с комнатой мальчика. Томик был в безопасности за закрытой гермой, стена за его спиной осталась абсолютно целой. Сам он, задрав голову, смотрел в камеру и не двигался. Смотрел так, как не должны смотреть дети, и взгляд его говорил только об одном.
Артем тоже не пошевелился. Казалось, Томик видит его, и это чувство заворочалось в желудке комом из битого стекла.
VI
– Вот скажи мне… – Язык Артема двигался вяло, с явной неохотой. – Партия, она ведь всех детей любит, так?
– Конечно! – Павлютин кивнул, разливая остатки водки по донышкам.
Раньше Артем в его попойках не участвовал, сказать по правде – брезговал. Но Самосбор длился уже больше восьми часов, а сидеть трезвым столько времени в одном помещении с начальством было попросту невыносимо.
– И этих т-тоже? – Артем икнул.
Павлютин опустил сухарь в стакан с водой.
– Конечно, – повторил он, погодив.
– Что ж это за любовь такая?
– А вот такая. Тебя когда мать по рукам лупила… лупила, чтобы к герме не тянулся, пока там Самосбор. То любовь была? А когда по шее давала,
