Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Артем дернул головой, будто пытаясь вытряхнуть что-то из ушей. Сказал, вперившись в Павлютина затуманенным взглядом:
– А ты?
– Что я?
– Ты почему детей не любишь?
– Это ты к чему? – Голос Павлютина сделался колючим.
Артем глаз не отвел, в упор смотрел, стиснув зубы, а на языке блевотной жижей горчило только: скольких же ты их загубил, падла? Скольких в Самосбор отправил, у скольких не выдержало сердце от наркотиков и пыток? Сколько их было?
Но вместо этого спросил:
– П-почему только боль? Если нужны сильные эмоции, почему никто не пытался через радость, через счастье? Стимулировать выработку дофамина, серто… серо-то-нин…
– Много ты знаешь о счастье, – фыркнул Павлютин. – Пробовали, толку ноль. Оно ведь несложно… там леденец, там мелки… Посади в карцер, пригрози, что на всю смену… скажи, что простил, выпусти раньше, хи-хи… Вот и счастье, чище алмазов твоих. Оно ведь… э-э, оно ведь на контрасте работает. Мелки каждую смену – это ведь не счастье, это рутина. Скоротечно оно, твое счастье, на нем ничего не построишь. А вот на боли…
Он развел руками, будто намереваясь охватить комнату целиком, а то и весь Гигахрущ разом. Половинка размякшего сухаря осталась плавать в стакане.
– … вон чего понастроили! Эй, ты чего там… уснул?
Артем простонал что-то невразумительное в ответ, удобно устроив голову у себя на руках. Хотелось спорить с Павлютиным, раздавить его интеллектуально… но интеллект отказался служить вслед за языком.
А в коридоре продолжала надрываться сирена.
***
Чекист расселся на диване, закинув свою длинную, как грабли, руку на спинку и поглядывая то на одного ученого, то на другого. В командирской стояла тишина. Павлютин позеленел лицом, но держался. Артем прятал глаза.
– Не рановато празднуем, товарищи? – поинтересовался чекист ровным тоном. – Давайте-ка проясним вот что. Результаты исследований целиком на вашей ответственности, моя задача лишь проконтролировать вашу работу, мне не обязательно в нее вникать. Но результат, который вы предоставили, меня, мягко говоря… не убедил. За последние семисменки я так и не получил внятного ответа и намерен получить его сейчас. Оставьте ваши теории и прочую научную шелуху. Простой вопрос – простой ответ. Вы можете избавить нас от Самосбора или нет?
– Нет-нет! – Павлютин было затряс головой, но тут же поморщился и громко сглотнул. – О таком речи не шло… Это попросту невозможно.
Взгляд чекиста остановился на нем, вдавил чугунным прессом в табурет, и Павлютин весь сжался, осунулся, пряча шею в серый воротник халата. Ему заметно хотелось сползти на пол и укрыться под столом.
– Если представить Гигахрущ как единый организм, – попытался объяснить он, – Самосбор в нем будет походить на вирус. Скажем… герпеса, да. Вы знали, что от герпеса нельзя избавиться окончательно? Только от симптомов. Так вот, физическое проявление Самосбора на этажах и есть что-то вроде симптомов…
– Ну хорошо, пусть симптомы… – Чекист закатил глаза. – Как вы собираетесь с ними бороться?
Павлютин смущенно потер переносицу.
– Чтобы ответить, надо понимать, насколько вы… э-э, погружены в вопрос. Знакомы ли вы с трудами Смирнова? «Общую теорию изобетона» хотя бы читали?
– Вы уж постарайтесь объяснить так, чтобы я понял, – недобро улыбнулся чекист.
Артем решил прийти Павлютину на выручку:
– Если продолжать аналогию с организмом, то изобетон в нем можно считать иммунной системой. Мы не до конца представляем принципы ее работы, но нам известна взаимосвязь концентрации изобетона в стенах с продолжительностью Самосбора…
– И концентрация эта непостоянна, – подхватил Павлютин. – Каким-то образом изобетон перемещается… И если наши испытуемые смогут контролировать эти потоки, становится решенной проблема как длительных, так и сверхдлительных, иначе говоря, вечных Самосборов.
Чекист долго молчал, водя пальцем под нижней губой, затем спросил:
– И как пацан, проходящий сквозь стены, вам с этим поможет? Вы уверены, что движетесь в нужном направлении?
Артем слабо качнул головой, и это не ускользнуло от его внимания.
– Конечно! – воодушевился Павлютин. – Нужно только поднажать! Разрешите, я… у меня уже есть план, осталось только согласовать. Я принесу.
Голос его был куда бодрее похмельного тела. Он медленно поднялся и, пошатнувшись, нетвердым шагом двинулся к выходу.
– Сейчас-сейчас…
Артем содержание этого «плана» прекрасно знал, пусть и не принимал участия в его разработке. Очередные пытки, новый виток извращенной боли. Павлютин не жалел фантазии, намереваясь оголить каждый детский нерв, подцепить на крючок каждый болевой рецептор. Он не собирался пропустить ни одного оттенка в бесконечной палитре страданий.
«…Ты уверен, что они это переживут?» – спрашивал его Артем.
«Дети выносливей, чем кажутся, – отвечал Павлютин, ничуть не растерявшись. – Если вдруг потратим кого-нибудь, Инга родит нам еще».
Так и сказал – «потратим». Поначалу Артем принял его за садиста, который упивается муками других, но Павлютин продумывал свои эксперименты отстраненно, с расчетливостью биолога, препарирующего слизней бетоноеда. На детей ему было попросту плевать. Вероятно, он даже ждал, что они не выдержат пыток, тогда он смог бы еще многие циклы продолжать жрать водку и красный биоконцентрат, имитируя рабочую деятельность, пока подрастает новый подопытный.
Когда Павлютин вышел, Артем с чекистом остались одни. Из приоткрытой двери в комнату просачивался острый запах химикатов, которыми ликвидаторы обработали коридоры после зачистки.
– Предприимчивый, ответственный, инициативный. Так написано в вашей характеристике, – проговорил чекист. – Но я до сих пор не увидел ни проблеска энтузиазма в ваших глазах. Признаться, меня это слегка тревожит.
Артем сидел к нему вполоборота, прятал между коленями дрожащие руки. Вот оно – шанс признаться, и будь что будет. Больше терпеть он не мог.
– Я отказываюсь участвовать в проекте.
– Действительно?
Косматые брови чекиста зашевелились, словно в них кто-то завелся. А может, Артему только мерещилось с перепоя.
– Ввиду полной… б-бесперспективности. Человеческая нервная система… Я провел здесь достаточно, чтобы утверждать: человеческая система не п-предназначена…
Он долго готовился, представлял, как будет чеканить каждое слово, как зазвенит его голос и расправятся плечи. Все пошло не так. Его трясло то ли от страха, то ли после выпитого накануне, в горле постоянно что-то хрипело и булькало. Он представил себя со стороны, всего помятого, жалкого, услышал свою тихую, сбивчивую речь. Убедительности в нем сейчас было не больше, чем в нашкодившем ребенке.
– Лучше, если я п-покажу… дам почитать. Я все записал…
За последние смены его докладная разрослась на несколько страниц. Он тщательно выбирал формулировки, выстраивал
