Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев
Я понял мгновенно, что стилет был отравлен. Яд действовал быстро и неумолимо. В глазах поплыл багровый туман, мысли, ещё секунду назад острые и ясные, превратились в вязкий, неповоротливый кисель. Тело словно налилось расплавленным свинцом. Это была катастрофа. Не просто рана, а полная потеря контроля над ситуацией. Яд замедлял меня, лишал способности адекватно реагировать, отнимая моё главное преимущество – сверхчеловеческую реакцию Восходящего.
Фиа остановилась, наблюдая за мной с откровенным, злорадным торжеством.
– Яд смертельный. Любой другой уже бы сдох, корчась у моих ног. А ты крепкий, – её голос сочился ядом не меньше, чем её клинок. – Но так даже лучше. Будешь дольше мучиться…
Полуторный меч выпал из ослабевших, непослушных пальцев и звонко, почти по-погребальному, ударился о камни. Звук падения моего меча о камни стал тем финальным аккордом, тем последним ударом в литавры в грандиозной симфонии моего поражения. Мир поплыл, теряя свои резкие, жестокие очертания, превращаясь в акварельный набросок, безжалостно размытый холодным дождём. Фиа надвигалась на меня, её силуэт дрожал и двоился, словно отражение в кривом зеркале. Её призрачный клинок гудел, как разъярённый, готовый к смертельному укусу шершень.
В первые, бесконечно растянувшиеся доли этой секунды, меня накрыл ледяной, животный ужас. Не благородный страх воина перед смертью, а тот первобытный, парализующий, липкий ужас, что живёт в спинном мозге. Страх перед небытием, перед болью, перед окончательным и бесповоротным концом.
А затем, как бывало всегда в минуты смертельной опасности, когда душа уже готова была покинуть тело, что-то щёлкнуло. Я переключился в иной, бесчеловечный режим. Чувства, эта ненужная, обременительная роскошь, отмерли, уступив место холодным, отточенным до автоматизма рефлексам. Тело, ещё не до конца покорённое ядом, действовало само, как марионетка, чьи нити дёргал инстинкт выживания.
Она сделала выпад – смертельный, выверенный, идеально рассчитанный на то, чтобы пронзить моё сердце и оборвать эту жалкую комедию. Но я, вместо того чтобы отпрянуть, уклонился и шагнул ей навстречу.
Обхватив её за талию, я резко сблизился, используя её собственный смертоносный импульс против неё же, и нанёс удар лбом в переносицу. Это не было гениальным тактическим расчётом. Это был чистый, животный рефлекс, вбитый в мои мышцы годами муштры и десятками боёв. На расстоянии её клинок был абсолютной смертью. Вплотную же он превращался в бесполезную, хоть и ярко светящуюся палку. Мы рухнули на скользкие, ледяные камни единым спутанным, барахтающимся клубком, в нелепой пародии на объятия любовников.
Борьба на земле была короткой, грязной и отчаянной. Вскоре я оказался сверху, удерживая её запястье. Удар! Ещё удар! И энергетический меч покатился, лезвие его выключилось. Ватные, предательски непослушные мышцы горели огнём от напряжения и яда. Я нанёс несколько быстрых, грязных ударов кулаком в область её солнечного сплетения. Каждый удар отдавался тупой, ноющей болью в моих собственных костяшках. Я бил вкладывая всю массу своего тела, добавляя в каждый удар всё отчаянное, первобытное желание жить. Она зашипела от боли и ярости, как змея, её руки с обломанными ногтями царапали мою шею и одежду, пытаясь дотянуться до моих глаз.
И вот тогда, прижав её всем своим весом к ледяным, мокрым камням, я замер на одну невыносимую долю секунды. Передо мной, во всей своей абсурдности, возникла дилемма, острая, как лезвие её отравленного стилета. Я безоружен и отравлен. Мои мысли едва ворочались в черепе, превратившись в вязкий, мутный кисель. Но она, даже прижатая к земле, всё ещё представляет смертельную угрозу. А я обязан убить её. Сейчас. Здесь. Но могу ли я убить женщину голыми руками, даже если это спасёт десятки жизней? Этот вопрос ударил меня, как разряд тока, пронзив туман ядовитого дурмана.
Время для философских размышлений кончилось в тот же миг. Фиа извернулась под мной со змеиной гибкостью, её рука метнулась к поясу, чтобы вновь выхватить стилет. И я принял необходимость – могу. Могу и сделаю. Потому что это был тот самый пресловутый выбор меньшего из зол, о котором так любят рассуждать сытые мудрецы в тёплых кабинетах. Никак иначе поступить было уже нельзя. Мой кулак, тяжёлый, как молот палача, опустился на её точёные черты лица, на надменный изгиб губ. Послышался мокрый, отвратительный хруст ломаемых костей. Но этого было мало. Она яростно заорала, извиваясь подо мной, как пойманный в силки зверь, её ненависть и воля к жизни были не сломлены, а лишь распалены болью.
Тогда я схватил её за плечи, ощутив под пальцами, как напряглись её мышцы, и с силой, которой во мне почти не осталось, ударил её затылком о каменные плиты. Один раз. Второй. Третий! Раздался мокрый, отвратительный звук, и её тело вдруг обмякло, превратившись в безвольную, тяжёлую куклу. Она, что называется, поплыла и перестала сопротивляться. Мои руки, почти наощупь, будто живя своей собственной, отдельной жизнью, нашли её шею – тонкую, тёплую – и сомкнулись на ней стальной, неотвратимой удавкой.
И в это самое мгновение я снова заколебался. Яд, до этого мутивший сознание, вдруг отступил, подарив мне одну-единственную секунду пронзительной ясности. Зрение прояснилось, и я увидел её лицо. Разбитое, залитое кровью, искажённое болью и предсмертной яростью, но всё равно, даже в этом уродстве, отчаянно, невозможно живое и по-своему прекрасное. Я смотрел в её широко раскрытые глаза, и не было в них ни страха, ни ненависти. Лишь холодная, стальная, несгибаемая решимость. Вероятно, в точности такая же, как у меня. Мы были зеркалами, отражающими друг в друге один и тот же смертельный оскал необходимости.
И тогда я вспомнил. Не просто вспомнил – я увидел, услышал, почувствовал запах. Обугленные, скрюченные тела на палубе «Дрейка». Омерзительный запах жжёной человеческой плоти, въевшийся, казалось, в самую мою душу.
Пальцы сжались сами собой, выдавливая из этого красивого, сильного и гибкого тела воздух и саму жизнь.
Или она, или они. Или она, или я. Необходимость. Жестокая, слепая и неотвратимая, как и вся жизнь в Единстве. Я не знаю, сколько это продолжалось. Секунды растянулись в липкую, душную вечность. Я смотрел в её затухающие глаза и чувствовал, как под моими пальцами что-то с сухим, омерзительным хрустом ломается. Её тело в последний раз дёрнулось в агонии, выгнулось дугой и затихло навсегда.
Когда её дыхание прекратилось, я на мгновение закрыл глаза. Эта победа, если можно было назвать это так, не принесла ни облегчения, ни удовлетворения. Только горечь,
