Год без лета - Дмитрий Чайка
— А кто править будет? — с любопытством спросил я ее. — В Вавилонии испокон веков цари были. И без твердой власти ни каналы, ни дамбы обслуживать не получится. Развалится ваша олигархическая республика.
Ни она, ни Кулли не поняли, что я сейчас сказал, пришлось пояснить.
— Олигархия на ахейском — это власть немногих. А республика это на языке… А, вы все равно не знаете этого племени… Это когда управляют выборные чиновники, а не цари. В Вавилонии власть всегда была сильной и даже жестокой. И все потому, что люди, как муравьи, должны исполнять свой долг. Если они этого делать не будут, то разрушатся дамбы, затянет илом каналы, и тогда упадут урожаи, и наступит голод. Республика для этого подходит не слишком хорошо, в вот сильная царская власть подходит прекрасно.
— А разве сейчас власть в Вавилонии сильна, государь? — спросила меня она, грустно усмехнувшись. — Власть есть только у храмов, но эламиты и их грабят нещадно. Они не почитают наших богов и увозят их статуи в Сузы. Так враги крадут нашу силу. Народ черноголовых плачет. Он думает, что боги покинули землю у Великих рек.
— У меня есть серьезные сомнения в твоем плане, почтенная, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу, — но я не стану говорить нет. Сейчас нельзя лезть в эту заваруху, пока что нужное время не наступило. Ты, Кулли, можешь сходить в земли восточнее Ассирии. Туда пришла с севера новая сила. Они подвинули касситов и лулубеев. Ассирийцы называют их матай. Мне они известны как мидяне или арии. У них отличные кони. Пригони несколько табунов, и тебе не придется думать о том, как кормить своих слуг. А ты, почтенная Цилли-Амат, должна будешь поехать к верховным жрецам храмов Мардука, Иштар и Шамаша. Ты должна узнать, поддержат ли они такое решение.
— Они не станут разговаривать с женщиной, господин, — удивленно посмотрела она на меня.
— Они будут разговаривать даже с моей Муркой, — показал я на нахальное животное, дрыхнувшее около камина, — если у нее будут полномочия посла Талассии. А я тебе такие полномочия дам. Уверяю, они не только станут разговаривать, они тебе еще и в рот заглядывать будут. Жрецы понимают, что сейчас помочь им смогу только я. Если они тебя поддержат, ты встретишься с крупными купцами. А потом, через год, может, через два, мы снова вернемся к этому разговору.
— Почему через два, государь, осмелюсь спросить… — она удивленно посмотрела на меня желтоватыми глазами ночной птицы.
— Солнце должно засиять снова, — ответил я. — Должен снова созреть ячмень. Иначе, чем кормить армию в походе? Да и царь Шутрук к тому времени умрет, а с его сыном у меня никаких договоров нет. Нам нужно будет договариваться заново.
— А с сильным противником договариваться невыгодно, — впилась она в меня совиными глазищами. — Лучше его сначала ослабить.
— Безусловно, — кивнул я. И правда, не женщина, бриллиант. Повезло Кулли.
Глава 4
Год 17 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Энгоми.
Если солнце не светит, то и гелиограф не работает. Эта несложная истина известна мне уже год как. Сидим без связи, как будто не в просвещенном Бронзовом веке живем, а в каком-то Каменном. Питаемся редкими письмами, которые по Кипру возят конные гонцы, а из других земель раз в месяц доставляют почтовыми корабликами.
Зима давно прошла, но первые листья на деревьях только-только начали робко распускаться, опаздывая чуть ли не на месяц. На улице холодно, а навигация в сторону юга, которая в это время года уже работает вовсю, все еще остается рискованной. На север пока не плавает вообще никто, по-дедовски ожидая восхода Семи Сестер. Откровенно говоря, плавать стало особенно незачем. Торговля пала. Никто не тратит денежки, а зерно и масло — основа, из которой у нас проистекает любой бизнес, — ценятся теперь куда больше, чем серебро, ткани и стекло. Все еще неплохо продается оружие, и причина этого банальна до невозможности: кровь по окраинам льется рекой. А когда станет понятно, что и в этом году урожая не будет, голодный люд валом повалит на юг. Туда, где тепло и растет олива.
Я снова стою на башне акрополя и смотрю на панораму города, покрытого мутным маревом ледяного тумана. Порт непривычно пуст, а все горожане или чинят сети, или плетут сети, или стройными колоннами идут на юг острова. Там, у мыса Греко, в двух часах от столицы — самое рыбное место Кипра. Сезонная миграция тунца уже началась, и у нас отбоя нет от желающих поработать. На путине кормят и дают дополнительные талоны. Все марш-броски легионеров у нас тоже идут в то направление. Целые когорты упражняются в метании пилумов по мишеням, используя для этого гарпуны и тунцовые туши. Ни один еще протестовать не посмел. У меня, слава богам, не воины, а солдаты. Знатные воины меня за такое глумление на копья подняли бы. А тут ничего, вкалывают до кровавого пота и ни слова не говорят. Понимают, что для самих себя стараются.
Люди начали есть тунцовый ливер, которым раньше даже собаки брезговали. Печень вымачивают в соленой воде, отваривают, сливая воду, а потом понемногу добавляют в пищу. Без этого ее вообще есть невозможно, отравиться проще простого. Впрочем, когда жрать нечего, еще и не то съешь. Потому как в этом году даже вездесущая лебеда, основа всех наших салатов, и та не уродилась. Ей, оказывается, тоже солнце нужно. Ну кто бы мог подумать.
Кто-то стоит за спиной, я это чувствую. Или Креуса, или Клеопатра. Никого другого ко мне без доклада не пустят. Если обнимет сзади — Креуса, если шаловливо закроет ладонями глаза — Клеопатра. Она, хоть и замужем, все еще большой ребенок. Пятнадцать лет, ну что вы хотите. Да, это Клеопатра.
— Угадай, кто, — раздался звонкий девичий голос.
— Наверное, это царь Одиссей, — искрометно сострил я и услышал заливистый смех.
— Да, пап! Почему Одиссей-то? Он не будет тебе глаза закрывать!
— Да мне их, кроме тебя, вообще никто не закрывает, — ответил я
