Год без лета - Дмитрий Чайка

копье и щит. Она не пойдет воевать, защищая постаревших родителей. А еще нужно дать немалое приданое, чтобы ее взял замуж хороший человек. А вот я любил сажать дочерей к себе на колени, слушать их милую чепуху и периодически чмокать в нежные щечки. Клеопатру теперь не сильно почмокаешь, она замужняя женщина, зато десятилетняя Береника и четырехлетняя Арсиноя пока оставались в полном моем распоряжении. Одной я привез из Микен новые сережки, а другой — синие бусы и зеркало. И это стало моей ошибкой. Если вы думаете, что четырехлетняя девочка не сможет отобрать зеркало у старшей сестры, то это глубокое заблуждение. Арсиноя не только отобрала, но и спряталась за моей спиной, не давая сестре ее же зеркальце, пока сама не насмотрелась всласть.

— Верни!

Береника чуть не плакала, а я даже не знал, как поступить. Не отбирать же его у такой крохи самому. А Арсиноя умело прикрывалась моей спиной и разглядывала сережки, придирчиво изучая каждую деталь.

— Да на, забери! — сунула она зеркало сестре, когда насмотрелась вдоволь. — Вот ты жадина все-таки! А еще сестра мне!

Теперь в зеркало смотрелась Береника, а Арсиноя снова залезла на колени и начала упоительный, почти бесконечный рассказ о том, как Мурка украла на кухне рыбу. Вот ведь гадство. Мы специально эту кошку из Египта привезли, а она как не ловила мышей, так и не ловит. Только жрет от пуза и спит. И это в наше нелегкое время. На острова ее сослать бы за тунеядство, но это чревато бунтом дворцовых обитателей! Мурку обожают даже гвардейцы из Фракии, те самые, что из всей фауны любят только шашлык.

— Тамкар Кулли просит принять, государь!

— Веди его в кабинет, — сказал я.

Архий, мой секретарь, родился в семье горшечника, и он был рекомендован Тарисом. Удивительный малый, с невероятной памятью, работоспособный, как мул. Он взлетел на самый верх в считаные годы. И глядя на него и таких, как Архий, я все время задавал себе один и тот же вопрос: а сколько еще в моем государстве будут работать социальные лифты? Не случится ли так, что чиновное сословие окуклится, как в Китае, и станет закрытой кастой? Я снял с колен Арсиною, чмокнул обеих дочерей на прощание и пошел в кабинет, около которого уже переминался с ноги на ногу смущенный вавилонянин.

— Говори, — сказал я, глядя, как он крутит в руках четки, — еще одно мое изобретение, ушедшее в народ. Видимо, у него нервы.

— Ты, государь, — прокашлялся он, — знаешь, наверное, что последний год я денег тебе совсем мало приношу.

— Знаю, — кивнул я. — Недалекие вельможи в Вавилоне разозлили-таки царя Шутрука. К тебе претензий нет.

— Претензий-то нет, государь, — поморщился Кулли. — Но ведь и денег нет. Я, сам знаешь, человек небедный. Но капитал, он расти должен, а не тратиться.

— Это я понимаю, — кивнул я. — Сидишь без дела, проедаешь накопленное, а у самого слуги, погонщики, приказчики и их семьи. И всех ты кормить обязан, как хозяин. А если не будешь кормить, то позор тебе великий на весь Энгоми. Сочувствую. Ты к делу переходи, я уже понял, что у тебя торговля совсем плоха.

— Думаю я воинов нанять, государь, — выдохнул Кулли. — Тысяч пять-семь. И эламитов из Вавилонии выбить.

— Однако! — крякнул я ошалело. — Да тебе денег-то хватит?

— Нет, — покачал он головой. — Я все, что есть готов вложить, но хотел еще занять у тебя. А потом, когда побеждать начнем, я отдам. Соберу с купцов и храмов и отдам все до сикля.

— А потом, когда победишь, сам царем станешь? — я до того ошалел, что употребил слова «когда победишь», а не более правильный вариант «когда эламиты сдерут с тебя шкуру».

— Хаммурапи из тебя никак не получится, — продолжил я. — Тебя знать и жрецы не поддержат. Да и я тоже. Ты же не воин, жидковат ты для царской шапки.

И тут он меня добил.

— Нельзя мне царем, худородный я. Когда мы победим, я бы царем какого-нибудь мальчишку поставил, и торговым людям власть отдал. Тем, что побогаче. Смотрю вот на Афины, а ведь ты там неплохо придумал. Не нужны Вавилону цари-касситы. Одна морока от них и разорение. Ни защиты они не дают, ни исполнения законов. Дармоеды, одним словом! Прости за прямоту, государь. От тебя как раз толк есть.

— Ты не мог сам до этого додуматься, — догадался я. — Я ведь тебя много лет знаю. Ты хороший купец, нюх на прибыль имеешь, но это не твои мысли. Ты человек вполне здравый, а тот, кто это придумал, либо скорбный на всю голову, либо у него ума на семерых. И прости, это точно не ты.

— Второе, государь, — понурился вдруг Кулли. — Это жена моя придумала.

— Веди-ка ее сюда, — скомандовал я. — Жду вас обоих через час.

Они зашли в мой кабинет ровно в означенное время, и я с удивлением любовался той, с кого, по всей видимости, Анхер ваял статую Немезиды. Ту самую, от созерцания которой впечатлительные особы теряют аппетит, спокойный сон, а иногда и сознание. Худая как хлыст, с крючковатым носом и круглыми совиными глазами, она была чрезвычайно некрасива. Но думать об этом я перестал ровно в тот момент, как только она заговорила. Чеканная, экономная речь, железная логика и безупречная аргументация. Елки-палки! Да это же не баба, а чистый бриллиант! А ведь я заметил, что энное количество лет назад один ушлый, но довольно-таки заурядный купец воспарил вдруг в небеса, проявляя неимоверную прыть. А у нас вон кто серый кардинал, оказывается.

— А скажи, почтенная Цилли-Амат, — спросил я ее. — У царя Шутрука, как ни крути, пятьдесят тысяч войска. Ты его пятью тысячами не побьешь никак. Невозможно это.

— Шутрук стар, государь, — спокойно ответила она. — За Двуречьем присматривает его сын, Кутир-Наххунте. Знать Вавилонии царя Эллиль-надин-аххе посадила, но все знают, что тот слаб. Царь Эллиль не сможет выплатить наложенную на него дань, а значит, вот-вот начнет войну против Элама. Войну он проиграет, и эламиты его уничтожат. Трон опустеет.

— И тогда? — заинтересованно посмотрел я на нее.

— И тогда, когда эламиты уже победят, ударим мы,