Сердце шторма - Рая Арран

Вера снова подсветила путами табличку, желая вернуть Педру в более приятные сердцу мысли.

— Я никогда не слышала этой песни.

— Ее никто никогда не слышал, кроме дона Криштиану. Да и ему я пел ее только в первые годы после смерти дона Антониу. В моменты скорби. Теперь же я жалею его сердце, — тихо сказал Педру, отпуская ее руку. Свет погас. — Я пою ее только здесь. Очень редко. Она прекрасна, но она слишком… личная. Не для чужих.

— А я для вас тоже чужая? — вдруг спросила Вера и тут же закрыла рот рукой. Педру зарычал:

— Никогда не смейте сравнивать себя с ними! Никакая связь не поставит вас в один ряд с моими королями! С теми, кому веками принадлежат мое сердце и моя верность.

— Простите, и в мыслях не было. Нужно было спросить иначе.

— Или не спрашивать вовсе!

Он отвернулся, а Вера всеми силами попыталась умерить любопытство. Но ведь это было так важно. Понять восприятие бештаферы, хотя бы частично узнать, как он чувствует происходящее, и вряд ли после подобной откровенности он еще когда-нибудь позволит ей пройти сквозь «стены».

— И все-таки вы не ответили… — на всякий случай она замкнула триглав и приготовилась выставить щит. Педру молчал.

Наконец он дернул головой, резко и словно сбрасывая нервное наваждение.

— Нет. И это пугает меня едва ли не больше, чем все наши эксперименты вместе взятые. Может, вы все-таки попытаетесь подружиться с сеньором Афонсу? Из вас получится замечательная пара.

Вера немного расслабилась, сбросила с пальцев зарождающийся щит и разомкнула браслет. И с подозрением посмотрела на ментора.

— И с каких пор вы говорите о подобных вещах открыто и просто предлагаете?

— С тех пор, как пообещал сеньору Афонсу не вмешиваться в его личную жизнь с помощью угроз, манипуляций и шантажа.

— Ого, он все-таки взял с вас это слово. Как ему удалось?

— С помощью угроз, манипуляций и шантажа, — улыбнулся Педру.

— И на вас подействовало?

— Конечно, это же я его научил, — улыбка ментора стала шире, он определенно гордился своим молодым сеньором.

— Да вы просто учитель года.

— Берите выше.

— Столетия.

— Хотя бы так. Так что вы думаете о моем предложении?

Вера покачала головой:

— Спасибо ментор, но я решила, что не хочу быть принцессой.

— Жаль.

— Саудаде?

— Нет. Просто жаль. Саудаде куда более сложное явление. Это не просто сожаление, это осознание превосходства вечности бытия над всеми твоими попытками прожить его правильно, это светлая печаль, тоскливая радость…

— Русский бы назвал просто депрессией.

— И умер бы разочарованный в своей жизни, так и не поняв ее истинный вкус! Дикари… Тоже мне, депрессия… Depressão, menina tola, по-португальски означает еще и шторм, бурю. Иногда, поверь моему опыту, человек может быть и тем, и другим. Тогда внутри него бушует море, которого никто не видит, но от которого можно погибнуть. И это не имеет ничего общего с саудаде.

Вера посмотрела удивленно. И, вспомнив шторма, обрушивающиеся на Коимбру, а то и всю страну в моменты, когда у главного ментора плохое настроение, подумала, что депрессия и шторм не случайно на португальском звучат одинаково. Но вслух свое предположение благоразумно произносить не стала, а вместо этого сказала:

— И кто здесь дикарь после таких метафор?

Педру вздохнул и положил руку на плечо Вере.

— Всему свое время под небом, время рождаться и время умирать… время строить и разрушать… время плакать и время смеяться… слушай, menina tola, и попытайся понять. Хотя бы попытайся.

И, прежде чем Вера успела подумать, что именно имеет в виду бештафера, сад наполнился силой. Сердце пропустило удар. Когда Педру в прошлый раз резко убрал стены, позволив Вере прикоснуться к собственному восприятию мира, единственное слово, которое ей удалось выцепить из хаоса быстро меняющихся ощущений, — множественность. Трудно было осознавать, что переживает и чувствует бештафера в один момент времени. Быть может, дело было в скорости его реакций или в многовековом опыте и высоком уровне силы, или в ее собственной глупости и ограниченности, но поймав однажды этот поток, Вера раз и навсегда запомнила: человеку невозможно всецело понять бештаферу, это им приходится подбирать слова и чувства, открывать малую долю и спускаться на уровень хозяина, чтобы выстроить безопасную связь. И как легко им, погрузив человека в свой мир, подмять его разум и волю под себя. Свести с ума легким прикосновением или превратить в марионетку.

Теперь же первой мыслью было закрыться в ответ, отгородиться от ощущения полной беспомощности, в которое погружала сила ментора, связывающая по рукам и ногам. Предпринять хоть какую-то, хоть самую жалкую попытку защититься. Но Вера упустила момент, и паника сменилась любопытством и доверием. А сила перестала прошивать позвоночник противными иглами, Педру не давил, не доказывал и не пытался убедить в чем-то. Он приглашал, прикасаясь настолько мягко, насколько может только морской ветер, собираясь над волнами, незаметно всколыхнуть бесконечные воды океана.

Дождавшись, когда Вера сориентируется в новой реальности, Педру запел. И мир изменился окончательно.

Фаду ментора Педру были особым достоянием Коимбры. Студенты в день концерта по несколько часов тренировались перед зеркалом делать сложные лица, а в глубоких карманах и корзинах, совершенно не стесняясь, приносили вино. И старались сохранять перед сценой пристойный вид, не скатываясь в истерику от смеха или слез.

А Вера любила его песни. Отчасти, потому что португальский не был ее родным языком и в полной мере оценить бездарность стихов не представлялось возможным, а пел Педру действительно хорошо. Но в большей степени из-за него самого. Пел ментор от всего сердца, на несколько минут превращаясь в настоящий эмоциональный фонтан. Совершенно счастливый в своем творческом порыве, он даже самую грустную и печальную песню наполнял искренним восхищением и любовью. И именно на этом сосредотачивалась Вера.

На миг она успела обрадоваться привычному приливу чувств, а потом все-таки различила слова. И с ними пришла боль потери. Педру пел не просто о короле, он возносил настоящую хвалу его благородству и добродетели, воспевал смысл в жизни покорного слуги, возродившийся с появлением великолепного дона Антониу. И описывал смерть, не хозяина, свою собственную. Схваченное океаном сердце, навсегда оставшееся в черных водах. Потухший взгляд и бессилие перед жестокой судьбой. И все же миг возрождения. И образ хозяина, вернувшегося за потерянным слугой в милости его сына. Раскаянье за то, что не успел, не почувствовал, не был рядом в последний миг. Обещание не забыть и продолжить дело короля,