Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов
Он поднял на меня взгляд, неожиданно тяжелый, лишенный прежней мальчишеской бравады.
— Проблема в другом. Противника нет.
— Не понял?
— Оглянись. — Он обвел широким жестом приборы, шкалы, небо за стеклом. — Мы обогнали их. На век. А то и на два. Паровые машины, сталь, воздушный флот.
Петр хмыкнул, правда без злости, скорее с усталым превосходством.
— Можно раздавить их сапогом. Превратить города в щебень. Передушить королей, как котят. Но цель?
Он снова поднялся, загораживая плечами свет из иллюминатора.
— За десять лет, граф, они нас не догонят, даже если порвут жилы. Мы возведем заводы, кинем твои «железные дороги», поднимем школы. Мощь наша станет такова, что война потеряет смысл. Достаточно будет просто глянуть в их сторону, нахмурив бровь, и они сами принесут ключи на бархатной подушке.
Я слушал и с трудом верил собственным ушам. Вечный бомбардир Петр, живущий от штурма к штурму, рассуждал категориями геополитической стратегии. Он уловил суть: технологический разрыв — это не просто пушка большего калибра. Это переход в лигу богов.
— Пепел Рима нам без надобности, — продолжал он. — Казна с него пуста. А вот живой, процветающий Рим, платящий дань… это полезно.
— У нас есть кардинал Орсини, — подсказал я. — Этого рычага хватит, чтобы держать Папу в тонусе. Без всяких бомбардировок.
Я незаметно перевел дух.
— Ты прав, Государь. Рим отменяется?
— Отменяется штурм, — поправил он, поднимая палец. — Политика только начинается.
Я позволил себе легкую усмешку.
— Царьград переварить надо. Азов в порядок привести.
— И Версаль твой… Ты же сулил мне фонтаны, каких свет не видывал?
— Было дело.
— Вот и займемся созиданием. Ломать — не строить.
Глядя на профиль самодержца на фоне грозового неба, я осознал масштаб перемены. Одержав верх над Османами, Петр совершил важный прорыв — обуздал собственных демонов. Жажда немедленного разрушения уступила место архитектору империи.
Он сделал ставку на будущее.
Петр глубоко задумался и хранил молчание.
— Знаешь, генерал, — послышался голос императра. — Век свой я глядел на закат.
Палец с траурной каймой грязи под ногтем ткнул в стекло, указывая на запад.
— Амстердам, Лондон, Вена… Я бродил по их верфям, словно нищий школяр. Ощупывал шпангоуты, лакал их пиво, задирал голову на каменные фасады. Зависть разъедала меня, как ржавчина, до зубовного скрежета.
Усмешка вышла кривой, болезненной.
— Казалось, мы — дикари, кормящие вшей на болоте, тогда как у них — парадиз. Порядок. Разум. Эту благодать я тащил к нам волоком, выдирая с мясом. Рубил бороды, кромсал кафтаны, вколачивал науку дубиной, полагая, что в немецком платье и жизнь сразу пойдет на немецкий лад.
Петр резко развернулся на каблуках.
— Мечта перекроить Россию в Европу, по лекалам, сдохла.
Обведя широким жестом дымный горизонт, где наши «Нартовы» утюжили волну, а армия разбивала лагерь, он встал и выпрямился во весь свой саженный рост.
— Глядя на них отсюда, с высоты птичьего полета, я задаюсь вопросом: к чему нам теперь этот тесный, склочный европейский курятник?
Тяжело опустившись на ящик с инструментом, он вытянул ноги в заляпанных глиной ботфортах.
— Они разбиты. Твои машины оказались иной породы — злее, сильнее. Мастера их теперь бегут на восток, гонятся за длинным рублем и нашей наукой. Мы создали невозможное. Причем сделали это сами, вот этими, — он сунул мне под нос широкие ладони в ссадинах и машинном масле, — русскими, мозолистыми клешнями.
Царь сжал кулаки, разглядывая въевшуюся в кожу копоть.
— Свет, который я искал на Западе, оказался здесь, Смирнов. В наших головах. Хватит переставлять мебель в чужом доме. Пусть хоть на головах ходят, нам до того дела нет.
Кулак Государя сжался.
— Отныне будем обустраивать свой угол так, чтобы соседи давились желчью от зависти. Пусть заглядывают в окна, роняя слюну. Пусть едут учиться. А вопрос о расширении участка будем решать брезгливо: достоин ли соседский огород стать частью нашего образцового хозяйства.
Слушая его, я чувствовал, как внутри проворачиваются шестеренки истории. Это был тектонический сдвиг. Петр, вечный подмастерье Запада, осознал собственную самоценность. Россия перестала быть для него «недоделанной Европой», превратившись в самодостаточную силу.
— Мы сдали экзамен на мастера, граф, — тихо произнес он. — Школярство кончилось. Теперь задача посложнее — удержать мастерство. Не разменять величие на заморские стекляшки.
Подняв на меня взгляд, он отбросил императорскую маску. Там плескалась свинцовая усталость пополам с благодарностью.
— И виновника этой победы я знаю.
Петр повернулся ко мне, нависая скалой.
— Ты, граф. Ты запустил этот маховик. Притащил чертежи, безумные идеи, заставил поверить, что мы способны держать небо, а не только лапти плести.
Тяжелые руки легли мне на плечи, сжав трапеции до хруста.
— Слуги ищут милости, советники — выгоды. Ты же стал мне другом.
Тяжелое, как чугунное ядро, слово повисло в спертом воздухе рубки. Из уст самодержца, который в моей памяти (той, другой) пытал сына и бил тростью светлейшего князя, это звучало как орден Андрея Первозванного. Или как приговор.
— Единственный, кто смеет швырять мне правду в лицо, — продолжал он, глядя в упор. — Данилыч, князь-кесарь, бояре — те либо льстят, либо трясутся, либо тянут из казны. Ты же… ты споришь. Орешь. Тычешь меня носом в ошибки.
Он хмыкнул, вспоминая.
— Помнишь тот скандал? Я ведь придушить тебя хотел. Рука тянулась. Однако остыл и понял: прав стервец, прав.
Взгляд царя стал пронзительным.
— Спасибо. За то, что удержал зверя внутри меня. Спас от безумия. Показал иной путь. Одиночество, Петр, — штука страшная. Вокруг толпа, а поговорить по душам не с кем. Все тянут руки — дай, дай. Ты же — отдаешь.
Признание оглушило. Я привык к Петру-тирану, плотнику, стратегу. Петр-человек, исповедующийся в одиночестве, выбивал почву из-под ног.
— Служу России, Государь, — выдавил я, сглотнув вставший в горле ком.
— России… — эхом отозвался он. — Ей, родимой. Однако мы тоже люди из плоти и крови. Опора нужна каждому.
Разжав пальцы, он отошел к карте Империи, разлившейся теперь от балтийских дюн до Босфора.
— Хватит сырость разводить. Расчувствовались, как бабы на ярмарке.
Голос вновь налился металлом, но барьер рухнул окончательно. Отношения «заказчик — подрядчик» ушли в прошлое. Остались два подельника, перевернувших мир.
— Значит, созидаем, — резюмировал он, водя пальцем по карте. — Заводы, тракты, города. Чтобы вся
