Личное дело - Андрей Никонов
Ляпис за утро 15 апреля появился в квартире дважды, сначала он чуть было не столкнулся с Сергеем, а потом приехал на Форде вместе с сотрудниками ОГПУ. Пока они рылись в апартаментах, Травин успел отправить телеграмму в Ленинград Фомичу, проверить, нет ли чего от Меркулова, и вернулся обратно к дому 51 — автомобиль продолжал стоять возле подъезда. Минут через двадцать рябой и его спутники наконец свои дела закончили, но зашло в дом четыре человека, а вышли трое, значит, один остался сторожить. Что именно обнаружили чекисты, Травин знал, как они поступят дальше, примерно догадывался. Однако он был уверен, что в любом случае о случившемся сообщат в Москву, начальство ИНО узнает о смерти сотрудников опергруппы, и захочет выяснить, что именно произошло. Пассажирского авиасообщения между Москвой и Владивостоком не существовало, но Добролёт выполнял почтовые авиарейсы до Иркутска, человеку, летящему из столицы, понадобилось бы два дня, чтобы добраться до аэропорта в деревне Боково, а там сесть на поезд, который шёл ещё шесть дней. Итого минимум неделя.
Меж тем Ляпис заглянул в телеграфную контору, где пробыл минут пятнадцать, отправлял послание в Москву, тут даже гадать было нечего. А затем, поплутав по улицам и оглядываясь в поисках хвоста, скрылся в доме углу Пекинской и Китайской улиц с известным Травину адресом — именно здесь, как успел рассказать Бейлин, находилось подвальное помещение, которое использовалось как склад и жилище для курьера. Сергей обошёл дом кругом, найдя торчащие на уровне земли два окна, закрытые плотными ситцевыми занавесками изнутри и забранные решётками снаружи, потом уселся на скамейку напротив, засунув руки в карманы пальто, носком ботинка отодвинул смятую сальную бумажку. Двор выглядел неухоженным, урны стояли переполненными, дорожки никто толком не мёл, хотя дворник имелся — он лежал неподалёку на такой же скамье, нежно обняв метлу и похрапывая. Можно было заявиться к Ляпису, и потребовать объяснений, но с этим Сергей решил повременить, за этим адресом могли следить, а он и так привлёк слишком много внимания возле конторы «Совкино». Травин вытащил серую картонную папку с фамилией Ляписа на обложке, ещё раз открыл — кроме личного листка учёта, там лежали расписки и заявление на вреочередной отпуск с 1 июня этого года.
Ляпис Павел Эмильевич, 1886 года рождения, из Самары, числился в Дальне-восточном филиале специалистом по кинопрокату, и занимался обеспечением кинотеатров края новыми кинофильмами. Ни настоящего имени, ни того, что этот совслужащий — на самом деле переводчик секретных донесений с японского языка, на двух запечатанных листах упомянуто не было, зато имелись отметки об освобождении от воинской службы, о членстве в профсоюзе деятелей кинопроката, о том, что прокатчик в партии не состоял, и основам марксистской теории не обучался. Внимание Травина привлекла запись в послужном списке — Ляпис какое-то время трудился в Главспичсиндикате. Удостоверение этой организации на имя Добровольского лежало у Сергея в кармане пиджака.
Когда Ляпис выскочил из квартиры, обнаружив трупы, на его лице читались удивление и испуг. Травина он не заметил, других зрителей тоже не наблюдалось, так что такое выражение лица вполне сошло бы за естественное, не наигранное. Вот только к чему оно относилось, Сергей не знал. Возможно, Ляпис не убивал никого, или же он отравил троих своих товарищей. Петров и Кольцова определённо умерли позже — остальные не стали бы спокойно ужинать в присутствии двух трупов, значит, в их смерти переводчик, скорее всего, не был прямо замешан. Что именно произошло, знал только Ляпис, и молодой человек размышлял, как его об этом спросить.
Занавески на окнах подвального помещения за всё время, что Травин сидел напротив, не шелохнулись, Сергей поднялся, свистнул доберману, и дошёл до Ленинской улицы, дом номер 10, где находилась гостиница «Версаль», именно здесь начальник опергруппы встречался с резидентами из Китая и Японии. На столе возле портье стояла табличка «Мест нет», редкие гости поворачивали не в сторону парадной лестницы, а к стальной двери, отделяющей от гостиницы ресторан «Не рыдай», где во время Гражданской войны выступали Владимир Маяковский и Давид Бурлюк, а в 1927 году отобедал известный полярный путешественник Рауль Амундсен. Ресторан работал, несмотря на раннее для такого заведения время, мимо Сергея важно прошёл кругленький мужчина в военном френче и с усами щёточкой, за ним семенила молодая женщина в манто и с яркой помадой на губах, на руках она держала левретку.
— Товарищ, — Травин подошёл к портье, — что за аншлаг у вас наблюдается?
Портье смерил незнакомца оценивающим взглядом — тот был одет неброско и вполне в стиле обычного командированного, путешествующего по служебным делам. Выделялись только кожаный портфель с блестящими пряжками, ботинки на толстой подошве, и модный котелок, который Сергей выменял у киношников.
— Съезд промысловиков, — объяснил он, — бронь, извините, с конца марта обеспечена заявкой профсоюза. А вы заселиться хотели? Так даже когда номера свободны, здесь дорого.
— Приятеля ищу, живёт здесь. Фамилия Петров, зовут Анатолий Наумович, мы договорились встретиться вот здесь десять минут назад, а нет его. Наверное, не дождался, ушёл, или забыл спуститься.
Портье вздрогнул, и не торопился отвечать, видимо, к Петрову захаживали всякие личности, не всегда приятные. Сергей достал портмоне, положил на стол рубль, работник гостиницы надвинул на бумажку конторскую книгу.
— Тридцать третий номер, второй этаж, по коридору направо, — тихо сказал он, многозначительно дёрнув левым глазом, — только я товарища Петрова сегодня не видел. В субботу, когда моя смена была, он уходил, а уж что дальше, не знаю. Только с собачками у нас нельзя, запрещено-с.
— Не могу расстаться, ходит за мной как дитя, — Сергей вздохнул, добавил ещё рубль, пообещал, что собачка ничего не испортит, а если уж что случится, то он оплатит сполна, и отправился на второй этаж.
Действовать следовало быстро, задержавшийся гость поначалу подозрений не вызовет, но, когда обнаружится, что Петрова в это время в номере не было, возникнут ненужные вопросы. Мраморная лестница была покрыта потёртым ковром, доберман пунктуально обнюхивал каждый угол, чихнул возле пыльной портьеры и укоризненно посмотрел на Травина.
— А ты что хотел, — Сергей огляделся, таблички номеров развесили шли вразнобой, за двадцать пятым почему-то оказался тридцать седьмой, — народу много, а убирать некому. Найдёшь тридцать третий номер, куплю тебе кость с мясом.
Пёс презрительно фыркнул, словно понял, что
