Капитан. Назад в СССР. Книга 14. Часть 2 - Максим Гаусс

Черненко отмахнулся, и в его жесте впервые прозвучало легкое раздражение.

— Романов… Громов, тебе не стоит совать нос в эту область. Ты боевой офицер, герой войны. Аналитик. Твоя задача — выполнять приказы и мыслить в рамках своей компетенции. Политика — грязная кухня, и молодым офицерам там не место. Запомни это. Это совет от того, кто понимает, какие возможны последствия. Зря я вообще позволил продолжать этот разговор. Савельев меня спрашивал о том же, но разговор быстро закончился.

Я согласно кивнул, не возражая. Спорить и копать глубже было опасно. Между нами повисло долгое, тягучее молчание. Мы допивали уже остывающий чай, каждый в своих мыслях.

— А Савельев… — снова начал я, не в силах отпустить главный вопрос. — Кто он такой? Что за должность? Откуда у лейтенанта такая… уверенность?

Черненко раздраженно вздохнул, отодвинул кружку.

— Его должность… неоднозначна. Ты, Громов, тоже перешагнул черту, тесно работая с генерал-майором Хоревым, но это в порядке вещей. Он работает под моим контролем, по особой линии, часто в отрыве от основных отделов. Иногда кажется, что у него свои источники, а еще нюх на проблемы. Но вместе с этим, он эффективен. И он видит то, чего другие не замечают. Именно он предложил привлечь тебя к наблюдению за госпиталем. Сказал, что у тебя поразительная удача, что ты зтоже можешь видеть нестыковки. И он не ошибся. Я и сам это заметил. А такие люди всегда хорошо идут вперед, именно потому мы с тобой и разговариваем.

Он посмотрел на часы, затем резко поднялся.

— Так, Максим… Мне пора. Расследование уже идет, предстоит большая бумажная работа. Громов, мой тебе совет, делай свою работу, забудь то, что вы там видели. Это не твое поле боя. И о Савельеве пока забудь — он выйдет на связь, когда будет нужно. И… береги себя, береги семью. Теперь ветер дует с другой стороны, и неизвестно, куда он нас всех занесет. Люди нужного уровня возьмут все в свои руки. СССР страна, которую ждет большое будущее. Просто нужен сильный лидер.

Я кивнул. Ответ был «не очень».

Мы молча пожали друг другу руки. Он поднялся, накинул пальто, расплатился и вышел из кафе, не оглядываясь. Я остался сидеть, глядя на его нетронутую газету. На первой полосе, под портретом улыбающегося Горбачева, еще не было некролога. Пока не напечатали. И хотя страна уже прощалась с одним генсеком, пока еще не знала, что уже начиналась работа по подготовке нового.

* * *

Прошел месяц. Январь канул в прошлое.

На улицах лежал плотный, слежавшийся снег, мороз крепчал с каждым днем. В стране царило странное, выжидательное затишье. Официальный траур сменился рутинной жизнью: по телевизору говорили о планах, успехах и светлом будущем, временно исполняющий обязанности Лигачев читал с трибун длинные, скучные речи. Но в воздухе, особенно в наших кругах, висело плотное, нерассеивающееся напряжение. Все ждали решения Пленума, ждали, кто же наконец, займет опустевший кабинет в Кремле?

Я приходил домой поздно, изредка ночевал на раскладушке в «Секторе». Лена никак не могла привыкнуть к этому, я видел, как она волнуется, как прислушивается к каждому звонку. Но постепенно тревога ушла. Наши вечера стали тихими, романтичными, просто сидя рядом, слушая музыку или глядя на фильмы из телевизора.

Она строила планы — о курсах, о возможном переезде, о том, чтобы найти квартиру побольше. Я слушал, кивал, соглашался. Мысли о политике пришлось откинуть — как я уже не раз заявлял, в политике я не разбираюсь, да и вряд ли на что-то мог бы повлиять в таких условиях. Мной уже и так оказано достаточное влияние на ход истории, много чего произошло, что прямо повлияло на происходящее вокруг. А как все начиналось, с нелепого задержания двух душманов на военном складе…

И вот, в один из холодных февральских вечеров, я вернулся раньше обычного.

В квартире приятно пахло домашним, вкусным — Лена пекла пирог с яблоками. Я скинул ботинки, прошел в комнату. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в моем старом свитере, который был ей велик, и от этого она казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Хотя я знал, что при всей своей скромности, эта девушка вполне может за себя постоять. При необходимости, и автомат в руки возьмет иглаза выцарапать. И рот заткнуть, если нужно.

— Привет солнце мое, — сказал я, подходя и обнимая ее сзади, прижимаясь щекой к ее волосам. Они тоже пахли яблоками, чем-то приятным, нежным.

— Привет, — она обернулась, улыбнулась, но в ее улыбке было что-то неуловимо нервное, трепетное. — Как прошел день?

— Как всегда. Цифры, карты, предположения. Аналитика. Скучно, даже рассказать нечего. Скорее хотелось попасть домой. Знаешь, что, а давай сегодня выпьем вина? Устроим немного романтики.

— Ой, интересное предложение… — улыбнулась она, но как-то неуверенно. Ее что-то беспокоило.

Я сел за стол, она налила мне чаю, поставила тарелку с кусочком еще горячего пирога. Но сама почему-то не садилась. Ходила по кухне, то поправляла занавеску, то переставляла кружки. Я почувствовал, как внутри что-то натягивается, как струна.

— Лен, что-то случилось? — спросил я, откладывая вилку.

Она остановилась посреди комнаты, повернулась ко мне. Ее лицо было слегка бледным, а в глазах — целая буря: страх, надежда, ожидание и неуверенность, и еще какая-то первобытная нежность.

— Максим… — ее голос сорвался на шепот. Она сделала шаг ко мне, потом еще один. — У меня… у нас… есть новость.

Я встал. Сердце почему-то замерло, а потом застучало с такой силой, что стало трудно дышать.

— Какая новость? — спросил я, и сам услышал, как голос стал чужим, напряженным.

Она не ответила. Вместо этого она взяла мою руку — свою маленькую, теплую ладонь — и медленно, очень медленно приложила ее к своему животу. Сквозь толстую шерсть свитера я ничего не почувствовал. Но вместе с тем, быстрая, словно молния догадка промелькнула в сознании.

— Я беременна, — наконец прошептала она. Слова повисли в воздухе, хрупкие и невероятные, как первый звоночек нового мира. — Я сегодня была у врача в поликлиннике. Все подтвердилось. Срок еще маленький… У нас будет ребенок, Максим.

Мир перевернулся. Звуки кухни — тиканье часов, шипение чайника, скрип деревянного пола под ногами — все ушло куда-то вдаль, растворилось в гуле крови в ушах. Я смотрел на ее лицо, на ее огромные, блестящие глаза, и не мог