Режиссер из 45 III - Сим Симович

Подбегая к воротам, он увидел, что на крыльце стоит Рогов. В накинутом на плечи овчинном тулупе, он курил, щурясь на туман.

— Ты где носишься, спортсмен? — проворчал Рогов, выпуская струю дыма. — Я уж думал, тебя украли. Или ты решил пешком до Москвы добежать?

Владимир взлетел по ступенькам, тяжело дыша, раскрасневшийся, с горящими глазами.

— Я искал натуру, Гриша. И я её нашел.

— Нашел он… — хмыкнул Рогов, но посмотрел на друга с одобрением. — Заходи давай, «Динамо» бежит. Я там яичницу соорудил. Из порошка, правда, но с нашим салом — за милую душу пойдет. И кофе есть. Трофейный.

* * *

Кухня на вилле была просторной, выложенной черно-белой метлахской плиткой, которая холодила ноги даже через толстые подошвы. Огромная чугунная плита, занимавшая половину стены, уже гудела, распространяя по дому живое, сухое тепло.

Владимир вошел, на ходу стягивая с шеи влажный шарф. Запах, царивший в кухне, был сложной симфонией: здесь смешивались аромат крепкого, пережаренного кофе, дух поджаристого сала и специфический, чуть ванильный запах американского яичного порошка.

Рогов стоял у плиты, повязанный трофейным передником с какими-то вышитыми пасторальными сценками, что на его могучей фигуре смотрелось комично и трогательно.

— Садись, марафонец, — скомандовал он. — Сейчас будем завтракать по-королевски. Я нашел в кладовке джем. Абрикосовый. Представляешь? Война, бомбежки, все в труху, а банка с джемом стоит. Целехонькая. Есть в этом какая-то философская несправедливость.

Владимир сел за тяжелый деревянный стол, выскобленный до белизны многими поколениями кухарок.

— Степан встал? — спросил он, принимая из рук Рогова дымящуюся кружку. Кофе был черным, густым, как нефть.

— Встал, — кивнул Рогов, сдвигая сковороду на край плиты. — Пошел умываться. Хмурый, как туча над Ла-Маншем. Ты его, Володя, особо не тереби. Ему сейчас стыдно. А русский мужик, когда ему стыдно, становится колючим.

— Я понимаю, — тихо ответил Владимир. Он сделал глоток кофе. Горечь обожгла язык, но это было приятно. — Я не собираюсь читать ему морали. Мы здесь не в детском саду.

В дверях появился Степан. Выглядел он помятым. Лицо одутловатое, глаза красные, мокрые волосы небрежно зачесаны назад. Он был в свежей гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, словно эта броня могла защитить его от воспоминаний о вчерашнем срыве. Он остановился на пороге, не решаясь войти.

— Доброе утро, Степа, — сказал Владимир ровным голосом, не поднимая головы от кружки. — Садись. Стынет.

Степан буркнул что-то нечленораздельное и боком прошел к столу. Сел на самый край табурета. Рогов с грохотом поставил перед ним тарелку.

— Ешь, Степан Андреич. Омлет из порошка, сало с Украины, хлеб из военторга. Интербригада в тарелке. Давай, налегай. Тебе силы нужны, камеру таскать — это не языком чесать.

Степан взял вилку, повертел её в руках. Пальцы его слегка дрожали.

— Володя, — хрипло начал он, глядя в тарелку. — Ты это… за вчерашнее…

— Ешь, — перебил его Владимир. Тон его был мягким, но твердым. — Мы закрыли эту тему вчера, Степа. Было и прошло. Считай, что это была пристрелка. Ты выпустил пар. Теперь ствол чистый. Главное, что мы поняли друг друга.

Степан поднял глаза. В них было удивление и благодарность.

— Спасибо, — выдавил он и отправил в рот кусок омлета.

Они ели молча несколько минут. Только стук вилок о фаянс да гудение огня в плите нарушали тишину. За окном кухни серый утренний свет становился ярче, пробиваясь сквозь туман.

— Знаешь, Гриша, — сказал Владимир, намазывая абрикосовый джем на ломоть черного хлеба. — Я пока бегал, смотрел на город. И вот что я думаю. Нам нужно менять внутреннюю «оптику».

— В смысле? — встрепенулся Степан. Он уже пришел в себя, еда возвращала его к жизни. — Объективы другие брать? У нас же полтинники и тридцатьпятки.

— В переносном смысле, Степа. В голове оптику менять. — Владимир отложил бутерброд и подался вперед. — Мы приехали снимать победу. Но победа здесь выглядит не как салют. Она выглядит как тишина. Оглушительная, тяжелая тишина после бури. Мы не должны снимать их унижение. Мы должны снять их растерянность.

— Растерянность? — переспросил Рогов, подливая себе кофе. — Они нас убить хотели, Володя.

— Такая растерянность, что они поверили в идола, а идол рухнул и придавил их самих, — ответил Леманский. — Я видел сегодня женщину в трамвае. Она улыбалась. Просто так. Вот эту улыбку нам надо поймать. Жизнь, которая пробивается сквозь бетон. Наш фильм должен быть не про то, как мы их победили, а про то, как мы вместе пытаемся остаться людьми. Нуарный гуманизм. Тень и свет.

Степан задумчиво жевал сало.

— Тень и свет… — пробормотал он. — Если про тени говорить… Вчера этот старик, Краус, дело говорил. Про зеркала. У нас пленки мало чувствительной кот наплакал. Света не хватит, чтобы большие планы в павильонах заливать. Придется работать на контрастах. Жесткий свет, глубокие тени.

— Именно! — подхватил Владимир. — Недостаток техники мы превратим в стиль. Пусть темнота будет действующим лицом. Пусть руины выступают из мрака частями. Это создаст атмосферу тайны. Нам не нужно показывать все разрушения. Достаточно показать одну разбитую стену, но так, чтобы зрителю стало холодно.

Степан оживился. В нем проснулся профессионал.

— Тогда мне нужны отражатели. Много. И дымы. Краус прав, дым дает объем.

— У них на студии остались дым-машины? — спросил Владимир.

— Я утром созвонился с комендатурой и со студией, — вмешался Рогов. — Немцы — народ педантичный. Они все оборудование описали, смазали и на склад положили. Даже после бомбежек. У них там даже «Аррифлексы» лежат, Володя! Ручные камеры. Легкие. Можно с плеча снимать.

— С рук? — удивился Степан. — Это же тряска будет. Брак.

— Это будет жизнь, — отрезал Владимир. — Документальность. Дыхание камеры. Мы возьмем эти «Аррифлексы». Мы пойдем с ними в толпу, в завалы, в квартиры. Штатив — это статика, это памятник. А нам нужно движение.

Он встал из-за стола и прошелся по кухне.

— План такой. Сегодня мы делаем разведку боем. Едем на