Режиссер из 45 III - Сим Симович

Вернер все еще сидел, закрыв лицо руками. Его плечи вздрагивали. Старик Краус налил полный стакан шнапса и молча подвинул его парню.

— Пей, — каркнул он. — Добро пожаловать во взрослый мир, мальчик.

Владимир сел на свое место. Аппетит пропал. Он налил себе водки, но пить не стал, просто крутил стакан в руках.

— Знаете, — вдруг заговорил Краус, глядя в огонь. — А ведь ваш друг прав. Я снимал парады. В тридцатых. Я ставил свет для Рифеншталь. Я делал красивым то, что было чудовищным. Я думал, что я просто художник, что я вне политики. Что свет не имеет запаха. Но это ложь. Свет имеет запах. И теперь он пахнет гарью.

Владимир посмотрел на старого оператора с новым интересом. Вот оно. Признание. Точка Ноль.

— Искупление невозможно без осознания, геррКраус, — тихо сказал Владимир. — Но и самобичевание — это тупик. Мы приехали сюда не судить вас. Суд уже был, в Нюрнберге. Мы приехали работать. Потому что если мы не создадим что-то новое, что-то человеческое на этом пепелище, то пепел засыплет нас всех. И победителей, и побежденных.

— Вы странный русский, — Малер внимательно смотрел на Владимира прищуренными глазами. — Вы говорите не как комиссар. Вы говорите как… философ. Откуда у вас такой немецкий? И такое понимание нас?

Владимир усмехнулся. Как объяснить им, что он читал Ремарка, Белля и Грасса, которых они еще не написали? Что он видел фильмы Фассбиндера и Вендерса? Что он знает их культуру лучше, чем они сами сейчас, в этом 1947 году, потому что он видел её всю, целиком, от начала до конца?

— Я просто люблю кино, — ответил он уклончиво. — Кино — это машина времени. И машина эмпатии. Оно позволяет влезть в шкуру другого.

Вернер наконец оторвал руки от лица. Его глаза были красными, но страх ушел, сменившись каким-то детским удивлением.

— Вы… вы правда не ненавидите нас? — спросил он тихо.

— Я ненавижу фашизм, Вернер, — твердо ответил Владимир. — Я ненавижу то, что он сделал с моим народом и с твоим. Но я не ненавижу тебя. Если ты готов работать, если ты готов нести свет, а не тьму — мы будем работать.

Вернер шмыгнул носом и кивнул.

— Я готов. Я очень хочу снимать. Я учился… урывками. Но я умею.

— Вот и отлично, — Владимир поднял стакан. — Давайте выпьем за это. Не за дружбу народов — это пока слишком рано, это нужно заслужить. Давайте выпьем за работу. За первый кадр. За фокус. Пусть хотя бы на пленке все будет четко.

Они чокнулись. Звон стекла прозвучал чисто и ясно.

Вечер потек в другом русле. Напряжение сменилось меланхоличной задумчивостью. Рогов не возвращался, видимо, караулил Степана. Немцы и Владимир остались вчетвером у камина.

Они говорили долго. О немецком экспрессионизме, о советском авангарде. Краус, разгоряченный шнапсом, начал рассказывать байки со съемок «Метрополиса», как они строили гигантские декорации, как Фриц Ланг тиранил массовку.

— Он был маньяком, — хрипел Краус, размахивая сигарой. — Но он был гением. Он видел архитектуру будущего. А мы теперь живем в архитектуре прошлого. Разрушенного прошлого.

— Мы построим новую архитектуру, — сказал Владимир. — В нашем фильме. «Берлинская симфония». Я хочу, чтобы это было не про камни, а про души. Представьте: разрушенный собор, крыши нет, внутри снег. И стоит рояль. И кто-то играет.

— Кто? — спросил Малер деловито. В нем проснулся продюсер.

— Не знаю. Может быть, ребенок. Или старик. Кто-то, кто не может не играть.

— У меня есть на примете одна кирха, — вдруг сказал Вернер. — В Митте. Там обвалилась стена, но алтарь цел. И акустика… странная. Эхо гуляет, как живое.

— Покажешь завтра? — спросил Владимир.

— Да. Конечно. Я заеду за вами в семь.

Они засиделись за полночь. Шнапс кончился, водка тоже подходила к концу. Малер начал клевать носом.

— Нам пора, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Завтра трудный день. Бюрократия, пропуска, оборудование. Русская комендатура требует списки…

— С бюрократией я разберусь, — пообещал Владимир. — У меня мандат с самого верха.

Прощание было другим. Не таким официальным, как встреча. Краус крепко пожал Владимиру руку и задержал её в своей.

— Вы дали мне сегодня кое-что важное, геррЛеманский, — сказал старик. — Вы дали мне почувствовать, что я еще не труп. Что я еще могу быть полезен.

— Вы нужны мне, Гельмут. Ваш глаз, ваш опыт. Без вас я буду слепым котенком в этом городе.

Вернер просто кивнул, не решаясь снова подать руку, но Владимир сам протянул ему ладонь. Парень просиял.

Когда машина уехала, растворившись в тумане, Владимир закрыл тяжелую дубовую дверь на засов. В доме стало тихо. Только часы в холле продолжали свой отсчет, да потрескивали угли в камине.

Он поднялся наверх. Заглянул в комнату Степана. Тот спал, одетый, поверх одеяла, уткнувшись лицом в подушку. Во сне он бормотал что-то неразборчивое, детское, жалобное. Владимир постоял минуту, глядя на друга, на его широкую спину, на сжатые кулаки. Война не кончается с подписанием капитуляции. Она живет в людях годами, десятилетиями. И выкорчевывать её оттуда труднее, чем разминировать поля.

Владимир прошел в свою комнату. Здесь было холодно, камин внизу не прогревал второй этаж. Он включил изумрудную лампу. Тёплый круг света с привычным зелёным колпаком снова выхватил из темноты стол, лист бумаги, ручку.

Он сел, чувствуя тяжесть в голове от выпитого и от разговоров. Ему нужно было зафиксировать этот день. Не для отчета в ЦК, а для себя. Для истории.

Открыл дневник.

*'Сегодня мы прошли по лезвию бритвы. Ненависть была так близко, что я чувствовал её запах — запах горелого пороха и страха. Степан сорвался. Я не могу его винить, но и не могу позволить этому разрушить дело.

Немцы… Они сломаны. Малер пытается сохранить лицо, Краус прячется в цинизм, а мальчик Вернер просто хочет жить. Мы похожи на выживших после кораблекрушения, которых выбросило на один остров. Мы говорим на разных языках, но холод у нас общий.

Идея с роялем в разрушенной церкви. Это должно быть в