Режиссер из 45 III - Сим Симович
— Сделаю, — кивнул Степан. Глаза его загорелись холодным, деловым огнем. — Уж в железе я разберусь.
— Гриша, — повернулся Владимир к Рогову. — На тебе тыл. Провизия, пропуска, бензин. И еще… Узнай насчет пайков для немецкой группы.
— Пайков? — Рогов поднял бровь. — Кормить их?
— Да. — Владимир остановился напротив друга. — Мы не сможем работать с голодными людьми. Голодный человек думает о хлебе, а не о фокусе. К тому же, это… правильно. Мы победители. Великодушие — привилегия сильных.
Рогов почесал затылок.
— М-да. Задача. Интендант меня сожрет. Но… ладно. Придумаю что-нибудь. Спишем на «расходные материалы».
— А я, — продолжил Владимир, — поеду с Вернером. Он обещал показать кирху. Мне нужно найти место для финальной сцены. И рояль.
— Рояль? — переспросил Степан. — Зачем рояль в кирхе?
— Затем, что музыка — это единственное, что не разрушается бомбами. Представь: разбитый свод, снег падает внутрь, на каменный пол. Черный рояль и музыка Баха, которая улетает в небо.
В кухню заглянул водитель Ганс.
— Битте… Товарищи. Машина готова. Время.
* * *
Поездка до студии DEFA заняла полчаса. Ганс вел машину осторожно, объезжая воронки и кучи битого кирпича. За окном автомобиля проплывал искалеченный мир. Скелеты зданий тянули к небу обгорелые балки, но у подножия этих руин уже кипела жизнь. Торговцы раскладывали на газетах какой-то скарб, мальчишки бегали с пачками газет. Регулировщица на перекрестке, советская девушка с флажками, лихо крутилась на пятачке.
Студия встретила их суетой. Это был город в городе. Огромные ангары павильонов, уцелевшие административные здания из красного кирпича. Здесь пахло краской, ацетоном и старой пылью — запахом кулис.
Малер ждал их у входа. Сегодня он выглядел бодрее.
— Доброе утро, господа! — поприветствовал он их. — Ваша группа уже в сборе. Мы подготовили павильон номер три. И склад техники открыт.
Степан, не теряя времени, сразу направился к Краусу, который курил трубку у входа в склад.
— Герр Краус! — крикнул он еще издали. — Показывайте ваше богатство. Мне нужны «Аррифлексы» и все светосильные объективы, что есть.
Краус выпустил клуб дыма и едва заметно улыбнулся.
— Идемте, молодой человек. Я покажу вам то, от чего у вас задрожат руки. У нас есть линзы, которые видели Марлен Дитрих в живую.
Рогов исчез в недрах бухгалтерии вместе с Малером. Владимир остался один у входа. К нему подошел Вернер. Парень выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза лихорадочно блестели, руки теребили ремень старого фотоаппарата «Лейка».
— Герр режиссер… Владимир, — робко начал он. — Мы поедем? В кирху?
— Да, Вернер. Прямо сейчас.
Они взяли студийный джип. Вернер сел за руль. Он вел машину уверенно, гораздо лучше, чем держался в обществе людей. Они ехали в центр Берлина, в район Митте. Чем ближе к центру, тем страшнее становились разрушения. Здесь уже не было отдельных домов — здесь были каньоны из битого камня.
— Знаете, Владимир, — вдруг сказал Вернер, не отрывая взгляда от дороги. — Я думал, вы меня убьете вчера. Ну, то есть ваш друг. Он имеет право.
— Никто не имеет права убивать безоружного, Вернер, — тихо ответил Владимир, глядя в окно. — Это закон. Степан… у него своя война внутри. Но он отходчивый. Если ты будешь хорошо работать, он за тебя горой встанет. У русских так: от ненависти до любви один шаг, и этот шаг — совместный труд.
Они остановились у полуразрушенной готической церкви. Фасад уцелел, но зиял пустыми глазницами окон. Крыши нефа не было, её снесло прямым попаданием.
— Пойдемте, — сказал Вернер.
Они вошли внутрь через покосившиеся двери.
Владимир замер. Это было то, что он видел во сне. Огромное пространство нефа было завалено снегом. Стены уходили вверх, к серому небу. Вдоль стен сохранились статуи святых — у кого-то не было руки, у кого-то головы, но они продолжали стоять, как часовые. И тишина. Здесь, внутри каменного мешка, городской шум исчезал. Только ветер свистел в пустых проемах.
— Потрясающе, — выдохнул Владимир.
— Вот, — Вернер указал на дальний угол, где сохранился деревянный помост алтаря. — Акустика здесь… послушайте.
Парень хлопнул в ладоши. Звук взлетел вверх, отразился от стен, вернулся, снова взлетел — чистый, долгий, звонкий.
— Идеально для записи звука, — прокомментировал Владимир. — Мы запишем здесь живой звук. Не в студии. Прямо здесь. Шум ветра, скрип снега, дыхание пианиста.
— Пианиста? — переспросил Вернер.
— Да. Нам нужен рояль. Вот здесь, — Владимир шагами отмерил точку в центре заснеженного нефа. — Черный концертный рояль на белом снегу. Ты сможешь найти инструмент?
Вернер задумался.
— В консерватории… Вряд ли дадут. Но… я знаю одно место. Кабаре. Бывшее кабаре на Фридрихштрассе. Там подвал уцелел. Там стоял «Бехштейн». Старый, расстроенный, но живой. Если договориться с хозяином…
— Договаривайся, — быстро сказал Владимир. — Бери машину, бери грузчиков, деньги — Рогов даст. Хоть черта лысого, но чтобы завтра рояль был здесь. И настройщик. Найди мне лучшего настройщика в Берлине, который сможет настроить инструмент на морозе.
— Я попробую, — глаза Вернера загорелись азартом. — Это безумие. Рояль на снегу. Но это… красиво.
— Это кино, Вернер. Это то, ради чего мы здесь.
Они пробыли в кирхе еще час. Владимир ходил с блокнотом, зарисовывая раскадровки. Он видел кадр: крупный план клавиш, на которые падает снежинка и тает. Средний план — руки пианиста в перчатках с обрезанными пальцами.
Когда они вернулись на студию, там уже кипела работа. Степан, закатав рукава, копался в разобранной камере. Рогов руководил разгрузкой мешков с провизией, вокруг него суетились немецкие рабочие, глядя на гречку как на сокровище.
Владимир поднялся на второй этаж, в кабинет. Он сел за стол, достал лист бумаги. Нужно было написать Але. Рассказать про кирху, про снег, про рояль.
«Аля, мы начинаем. Сегодня я нашел храм без крыши. Там живет ветер. Скоро там будет жить музыка.
