Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Демидов замер. Его глаза расширились, став похожими на два блюдца с мутным чаем.

— Откуда…

— Не важно, откуда. Важно — что. Зеленое сукно, карты, полночь, такие же игроки, как и ты. Клуб Английского собрания в Москве, три месяца назад. Ты играл с князем… как его, — я стал перелистывать страницу, но Демидов лишь махнул рукой. Я поднял голову, продолжая. — И тебе не шла карта. Совсем не шла.

Лицо Демидова стало цвета несвежей извести. Губы его затряслись. Это была тайна, которую он хранил даже от своего духовника. Тайна, способная разрушить его репутацию окончательно и бесповоротно. Проиграть завод в карты — это не просто разорение. Это позор, после которого офицеры стреляются.

— Ты поставил на кон закладную, — я говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово падало в тишине кабинета, как камень в колодец. — На Шайтанский завод. И ты проиграл. Фактически, этот завод тебе уже не принадлежит. Ты просто тянешь время, умоляя князя об отсрочке, надеясь отыграться или найти чудо.

— Молчи… — просипел он. — Христа ради, молчи…

— Чуда не будет, — продолжил я, игнорируя его мольбу. — Князь ждет до Пасхи. А потом он предъявит права. И тогда домино посыпется. Кредиторы, узнав, что ты проигрываешь активы в вист, разорвут тебя на куски за неделю. Опись имущества, долговая яма и позор на всю Россию.

Я подошел к столу и навис над ним.

— Ты в капкане, Павел. И твоя нога уже хрустит. Единственный, кто может тебя вытащить — это я. С моими технологиями, с моими деньгами от «зимней промывки», с моим влиянием при дворе. Я могу выкупить твой долг. Тихо. Без шума. Но только если ты перестанешь строить из себя обиженного монарха и начнешь работать.

Он поднял на меня взгляд. В нем была смесь ужаса и какой-то жалкой надежды.

— Ты… ты выкупишь?

— Может быть. Если увижу, что ты готов меняться.

Я выпрямился, одергивая сюртук.

— У тебя неделя, Павел Николаевич. Ровно семь дней. Думай. Смотри на свои дымящие трубы и думай. Если через неделю я не увижу приказа о начале модернизации и допуска моих инженеров во все цеха…

Я наклонился к его уху.

— … Я напишу Николаю Павловичу. И не про технологии. Я напишу про то, как бездарно разбазаривается стратегический ресурс Империи. И про карты напишу. И про долги. Я удушу тебя, Павел. Не руками — бумагой. Я завалю суды исками от имени Анны, я обрушу твой кредит доверия до нуля. Ты закончишь жизнь в богадельне, а твои заводы всё равно достанутся мне. Только уже как трофей, а не как партнерское наследие.

Я развернулся и пошел к двери. У порога я остановился, но не обернулся.

— Семь дней, Демидов. Время пошло.

* * *

Ровно в полдень седьмого дня, на горизонте показался кортеж.

Я стоял на крыльце конторы, допивая остывший чай, и наблюдал. Игнат, расположившийся рядом и точивший огромный нож о брусок (чисто для антуража, конечно), хмыкнул в усы.

— Едут, Андрей Петрович. Пунктуальные, чтоб их. Как на собственные похороны.

— А это они и есть, Игнат, — отозвался я, ставя кружку на перила. — Похороны их амбиций.

Кортеж Демидова впечатлял. Три кареты. Не легкие дорожные брички, а тяжелые, основательные возки, запряженные четверками лошадей. Лакированные бока, гербы на дверцах, кучера в ливреях, которые уже успели забрызгаться грязью по самые уши. Они смотрелись здесь, среди тайги, угольных куч и дымящих труб, так же неуместно, как балерина в забое.

Первая карета остановилась, и лакей (бедолага, спрыгнул прямо в жирную, чавкающую лужу) распахнул дверцу.

Сначала показалась трость с набалдашником из слоновой кости. Потом блестящий сапог. И, наконец, сам Павел Николаевич Демидов.

Он выглядел… собранным. Передо мной стоял Хозяин. Одет с иголочки, лицо каменное, взгляд цепкий, колючий. Он приехал не сдаваться, а искать пятна на солнце, чтобы ткнуть меня носом в любую мелочь и сказать: «Ага! Я же говорил! Твои игрушки — пшик!».

Следом из двух других карет выгрузился «десант».

Три старика.

Я чуть не присвистнул. Это были не просто мастера. Это были, мать их, патриархи. Хранители Скреп.

Первый — кряжистый, широкий, как дубовый пень, с бородой, в которой можно было спрятать пару контрабандистов. Он смотрел на мои постройки так, словно увидел Содом и Гоморру в одном флаконе.

Второй — сухой, жилистый, с длинным носом и бегающими глазками. Этот напоминал старого бухгалтера, который знает, где украдена каждая копейка, потому что сам её и украл.

Третий был самым колоритным. Высокий, сгорбленный, с лицом фанатика-старовера, готового сжечь себя в срубе, лишь бы не креститься тремя перстами. В руках он сжимал шапку так, будто хотел её задушить.

— Андрей Петрович, — кивнул Демидов, подходя к крыльцу. Тон сухой, официальный. Никаких «племянничков».

— Павел Николаевич, — я спустился на одну ступеньку, но руку жать не спешил. — Вижу, вы привезли тяжелую артиллерию.

Демидов обернулся к своей свите.

— Знакомься. Илья Кузьмич, главный мастер Невьянского завода. Савва Лукич, хранитель рецептур Нижнего Тагила. И Прокопий Федорович… он отвечает за прокат уже сорок лет.

«Старая гвардия», — подумал я. Люди, которые молятся на цвет пламени и плюют в тигель на удачу.

— Рад видеть, — соврал я. — Надеюсь, господа не очень растряслись в дороге? У нас тут, знаете ли, не Невский проспект. У нас тут производство.

Илья Кузьмич, тот, что похож на пень, сплюнул в сторону.

— Производство… — прогудел он басом, от которого завибрировали стекла в конторе. — Дым да срам. Железо тишину любит. А у тебя грохот, как в преисподней.

— Железо любит жар и точный расчет, отец, — парировал я. — А тишина хороша на кладбище. Прошу.

Я широким жестом пригласил их на территорию.

Это была моя сцена. Мой театр. И актеры уже знали свои роли.

Первое, что бросалось в глаза — идеальный порядок. Никакого мусора. Инструмент сложен, дорожки (гати, проложенные досками) чисты.

— Чистенько… — процедил Савва Лукич, тот, что сухой. — Небось, к приезду мели? На показуху?

— У нас так всегда, — спокойно ответил я. — Грязь под ногами — грязь в голове. А грязь в голове — брак в литье.

В этот момент ожила радиорубка. Через открытое окно было слышно, как трещит разрядник.

ТРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!

Старики вздрогнули и перекрестились. Прокопий Федорович побледнел.

— Свят-свят!