К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров

Я обошёл прилавок и шагнул к той полке, откуда тот накануне доставал склянку. Аптекарь попытался было двинуться следом, но остановился на полпути, когда я покачал пальцем в воздухе.

Я открыл нижний шкафчик, затем второй, и почти сразу нашел то, что искал. Склянки стояли рядами, аккуратно уложенные в деревянные гнёзда, переложенные бумагой и соломой, чтобы стекло не билось в дороге. Их оказалось много — уж слишком много для «личных запасов». Не пара флаконов на случай лихорадки, а десятки. Будто вдруг вспомнив, как я нынче одет, я по-простонародному присвистнул, так что аптекарь аж на секунду присел, а потом вынул несколько пузырьков, затем ещё и ещё, и вскоре на прилавке выросла целая шеренга одинаковых бутылочек с одинаковыми бумажными ярлыками, перевязанными одной и той же бечёвкой.

— И главное, — заговорил я, поворачиваясь к аптекарю, — весь ваш личный запас из одной партии. Один поставщик и одинаковая упаковка.

Я развернул одну из склянок так, чтобы и он, и Алексей Михайлович видели печать на пробке, затем другую, третью. Стекло тихо звенело, ударяясь о доску прилавка.

— Любезный господин аптекарь, как вы нам с Алексеем Михайловичем объясните вот это? Личные запасы, сколько мы разумеем, так не выглядят.

Аптекарь затараторил, сбиваясь и перескакивая с мысли на мысль, пытаясь ухватиться за любую соломинку.

— Судари, тут… тут, должно быть, недоразумение. Поставки, знаете ли, запаздывают, бумаги приходят с опозданием, писарь мог перепутать, а я не углядел. Бывает ведь, что и лучшие лавки ошибаются…

Чем больше он говорил, тем яснее становилось, что слова его не имеют под собой совершенно никаких оснований и громоздятся друг на дружку просто для количества.

— У вас не получается это объяснить, — я покачал головой. — Кстати, отнюдь не потому, что вы плохо стараетесь. Просто объяснять тут нечего, кроме того, что я уже давеча сказал. Вы украли это лекарство и продаёте его из-под прилавка.

— Нет-нет, оно в наличии, разумеется, в наличии. Просто в отчёте у меня написано неверно. Бумаги ведь — дело сложное, всякое бывает…

— Неплохое объяснение. Вот только, скажем, госпожа Филиппова, когда запрашивала у вас это лекарство для своего больного брата, получила отказ именно потому, что, по вашим же словам, его не было. А нам вы его только что продали.

Я достал из кармана тонкую тетрадь в потёртой обложке — записи доктора Татищева.

— Более того, мне даже известно, как именно вы торгуете этим препаратом, — продолжил я, раскрывая тетрадь и показывая её аптекарю. — Здесь зафиксированы случаи продажи хинина. С указанием адресов.

Он всмотрелся в страницы и побледнел ещё сильнее, чем прежде. Как бы ему самому эфирные капли не понадобились! Но останавливаться было рано. Я перелистнул несколько листов, затем остановился на первой попавшейся записи и прочёл вслух:

— «Дом купца Зимина, за Вознесенской церковью».

Я перевернул страницу.

— «Дом вдовы Капустиной на Песках».

Ещё одна запись.

— Или вот, пожалуйте: «квартира учителя приходского училища, улица Набережная»… и таких здесь, как видите, немало. Ровно как и указаний сумм за продажу препарата, отличных от ведомости. Думаю, Алексей Михайлович не станет спорить, если я скажу: нам не составит никакого труда пройтись по всем этим адресам, расспросить тех, кто обращался к вам за покупкой лекарства, и получить… — я воздел руку кверху и снова чуть присвистнул, — целую ку-у-учу свидетелей.

Я закрыл тетрадь и положил рядом с официальной книгой, словно соединяя два мира — тот, который существовал на бумаге для начальства, и тот, что жил своей тайной кипучей жизнью под прилавком.

— Помимо этого мы вполне можем посмотреть приход, расход и остатки по факту, чтобы всё это было официально задокументировано, — пояснил я.

Я повернулся к ревизору.

— И тогда господин ревизор оформит запрос так, что вас попросту смоет этой бумагой, — заключил я.

Аптекарь судорожно сглотнул и потянул пальцами за ворот рубашки, но я добавил:

— И городовые, которых вы так стремитесь сюда позвать, арестуют в итоге вас самого. Как это в народе говорится, под белы рученьки. Так что скажете, уважаемый? Попросить госпожу Филиппову сходить за городовыми? Или мы всё-таки сумеем договориться без лишнего шума?

Я обернулся к Анастасии, которая стояла у стены, внимательно следя за разговором.

— Вы ведь сходите, госпожа Филиппова, если я вас об этом попрошу?

— Конечно, схожу.

Этого короткого ответа оказалось достаточно.

— Г-госпожа Филиппова? — промямлил полностью деморализованный аптекарь, вглядываясь в её лицо. И тут же снова затараторил: — Нет, прошу вас, сударь, не нужно этого делать. Не зовите городовых, умоляю вас.

Я кивнул, словно услышал разумное предложение, и протянул руку ладонью вверх.

— Тогда давайте-ка сюда вашу неофициальную книгу. Сами. И если вы её не дадите, так не обижайтесь на нас. Впрочем, можете обижаться, но тогда делать это будете уже… кхм, очень далеко отсюда. В ссылке.

Я сказал это устало, будто разговор начал меня тяготить своей предсказуемостью. В этот самый момент краем глаза я заметил движение за стеклом витрины. Кто-то стоял снаружи, прижав ладони к холодному стеклу, и пристально смотрел внутрь лавки.

Я повернул голову и шагнул к двери, не тратя время на раздумья. Но когда распахнул дверь, на крыльце уже никого не было…

Я закрыл дверь и вернулся к прилавку, ничего не говоря. Значит, вот оно как. Ну ничего, оставшееся время я потрачу с пользой. Я посмотрел на своих друзей — Алексей Михайлович и Анастасия пока что ничего не заметили, но были настроены крайне решительно.

Аптекарь же продолжал говорить, и речи его становились всё длиннее и витиеватее.

— Сударь, вы допускаете серьёзное заблуждение. Клевета в делах медицинских недопустима, а всякое разбирательство должно вестись исключительно в установленном порядке, через надлежащие инстанции…

Он говорил и одновременно медленно смещался к двери, словно бы случайно. Шаг за шагом он приближался к выходу, не прерывая речи.

— Я, разумеется, готов предоставить все бумаги в надлежащее время…

Не сдерживая усмешки, я быстро встал между аптекарем и дверью. Тот остановился, понимая, что попытка бежать провалилась. Но это, конечно, было ещё не всё.

И аптекарь все же постарался сохранить невозмутимый вид, хотя руки его уже не находили себе места. Он поправил манжеты, затем сложил ладони на животе, потом снова развёл их в стороны.

А потом…

Потом в дверь начали отчаянно стучать, едва не снося ее с петель.

— Откройте, Алексей Михайлович, — попросил я.

Но ревизор и шага сделать