Режиссер из 45г V - Сим Симович
Но если с ее головы упадет хоть волос…
Я вспомню всё. И я напишу мемуары, которые станут бестселлером.
Дверь с шипением открылась.
Леманский вышел.
Шмидт остался стоять у остывающей печи.
Он покачал головой.
— Безумец, — прошептал он. — Но чертовски красивый безумец.
Леманский поднялся на поверхность.
Цюрих жил своей жизнью. Трамваи, люди в плащах, запах кофе и шоколада.
Мир, который не знал, что под его ногами только что сгорела история Холодной войны.
Он сел в машину.
Степан вопросительно посмотрел на него в зеркало.
— Пусто, Владимир Игоревич?
— Пусто, Степа. Чистый лист.
Леманский откинулся на сиденье.
Внутри была легкость. Пугающая, звенящая легкость.
Он был мишенью.
Но мишенью, которая двигается быстрее стрелка.
— В шале, — скомандовал он. — Алина ждет.
И найди мне карту.
— Какую? Швейцарии?
— Нет. Мирового океана. С глубинами и течениями.
Мы будем искать новый дом.
Дом, у которого нет адреса.
Машина тронулась, вливаясь в поток.
В пустом кейсе на коленях Леманского лежала только пыль.
Но из этой пыли он собирался создать новую вселенную.
Альпы сияли.
Это было невыносимое, агрессивное сияние. Солнце, отраженное от миллионов тонн снега, било в глаза, проникало под веки, высвечивало каждую пылинку. Мир казался переэкспонированным снимком, где нет теней, только слепящий белый свет.
Алина сидела на террасе шале.
На ней был тот же белый кашемировый костюм, который купил ей Леманский. Она куталась в плед из шерсти викуньи (стоимостью в годовую зарплату советского инженера), но все равно дрожала.
Холод сидел внутри. В костях. В памяти.
Перед ней, на стеклянном столике, лежала стопка газет.
Роберт Стерлинг, верный своему ремеслу, присылал их самолетом каждое утро. Свежая пресса из Нью-Йорка, Лондона, Парижа. Он считал, что шеф должен держать руку на пульсе.
Алина читала.
Она знала английский (дипломатическая академия, спецшкола). Она знала французский.
Она читала жадно, как голодный набрасывается на еду, глотая строчки, не пережевывая смысл, давясь информацией.
THE NEW YORK TIMES:
«ИМПЕРИЯ ЛЕМАНСКОГО: КАК РУССКИЙ ИЗГНАННИК КУПИЛ ГОЛЛИВУД».
Фотография: Владимир на премьере. Смокинг, хищная улыбка, рядом Дуглас. Он выглядел королем. Властелином.
LE MONDE:
«ЭКСПЕРИМЕНТ НАД СОЗНАНИЕМ. ОПАСНЫЕ ИГРЫ ПИРАТСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ».
Статья о том, как сигнал КБ «Будущее» глушат спецслужбы, но люди строят самодельные антенны, чтобы смотреть правду.
TIME:
Обложка. Лицо Леманского. Подпись: «ЧЕЛОВЕК ГОДА? ИЛИ ВРАГ ГОСУДАРСТВА?»
Алина отложила журнал.
Ее руки, с въевшейся в кожу лагерной грязью (которую не брали даже швейцарские скрабы), лежали на глянцевой обложке.
Контраст был чудовищным.
Пока она шила рукавицы в промерзшем цеху под Мордовией, пока она считала дни до смерти… он строил Империю.
Он стал знаменитым. Богатым. Страшным.
Дверь на террасу открылась.
Леманский вошел тихо. Он вернулся из банка. Пустой, легкий, освобожденный от груза тайн.
Он увидел ее.
Она сидела спиной к нему, глядя на пик Маттерхорн.
— Здесь слишком ярко, — сказал он, подходя. — Нужно купить тебе темные очки.
Она не обернулась.
— Очки не помогут, Володя. Я вижу.
Она постучала пальцем по журналу TIME.
— Я вижу, кем ты стал.
Леманский остановился. Вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. Нельзя перепрыгнуть из ГУЛАГа в «Ритц» без кессонной болезни.
— Не читай это, Алина. Газеты продают сенсации. Реальность сложнее.
— Реальность? — она резко повернулась. Плед сполз с плеч. — Реальность — это то, что написано здесь?
Ты купил сенаторов. Ты шантажировал правительства. Ты использовал психотропные технологии в кино?
Здесь пишут, что ты «манипулятор, который играет на низменных инстинктах толпы».
Это правда?
Леманский сел в кресло напротив. Достал сигареты.
— Правда — это инструмент, Алина.
Да, я купил сенаторов. Потому что визы не выдают за красивые глаза.
Да, я шантажировал. Потому что иначе тебя бы не выпустили.
Да, я снимал кино, которое бьет по нервам. Потому что только так можно разбудить сытых буржуа.
— Ты говоришь как они, — прошептала она. В ее глазах был ужас. — Ты говоришь как циник. Как капиталист.
Мы мечтали о другом, Володя! Помнишь?
Таруса. Эскизы. Мы хотели строить Города Солнца. Дома, где много света и нет заборов. Мы хотели воспитывать нового человека.
А ты…
Ты построил «Пиратскую станцию». Ты продаешь людям страх и называешь это свободой.
Ты стал тем, против кого мы боролись. Ты стал Драконом.
— Городов Солнца не существует, — жестко ответил Леманский. — Я проверил.
Есть бараки. И есть дворцы.
Третьего не дано.
Пока мы рисовали эскизы, нас загнали в бараки. Тебя — в настоящий. Меня — в золотой.
Я выбрался. И вытащил тебя.
Какой ценой? Ценой души?
Плевать.
— Мне не плевать! — она вскочила. Схватила журнал и швырнула его в него. Глянцевые страницы зашелестели на ветру. — Лучше бы я сгнила в лагере, чем жить на деньги, украденные у людей!
Ты мошенник, Володя! Ты продал им акции воздуха! Ты заставил их верить в миф!
Леманский не шелохнулся. Журнал ударил его в грудь и упал на пол.
Он смотрел на нее.
На ее седые волосы. На ее впалые щеки. На ее руки, скрюченные от гнева и артрита.
Она была прекрасна в своей ярости.
Это была та самая Алина. Комиссар. Идеалистка. Женщина, которая верила в справедливость больше, чем в жизнь.
Лагерь не сломал ее стержень. Он только содрал с него кожу.
— Сядь, — сказал он тихо.
— Не сяду! Я не хочу быть твоей содержанкой в золотой клетке! Я уеду! Вернусь в Союз! Пусть сажают! Там хотя бы честно! Там враг — это враг, а не…
Леманский встал.
Шагнул к ней.
Схватил за плечи. Резко. Жестко.
— Куда ты вернешься⁈ В могилу?
Там нет честности, Алина! Там есть мясорубка!
Ты хочешь правды? Хорошо.
Я расскажу тебе правду.
Он встряхнул ее.
— Я не просто купил сенаторов. Я сжег свою жизнь.
Я стал мишенью для КГБ и ЦРУ. За мной охотятся киллеры. Я не могу выйти из этого дома без охраны.
Я украл? Да. Я украл саму идею капитализма. Я показал им, что их система — гниль.
Я дал людям голос. Мой канал — единственный, где не врут.
Да, я манипулятор. Я Артур, который врет своим рыцарям, чтобы они шли в бой.
Потому что если я не буду врать — они разбегутся. И варвары сожгут Рим.
— Мне не
