Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
Жизнь-то свою он спас. А вот семью…
Теперь же каждый Божий день бывший опричник и душегуб на коленях кается за совершенные им беззакония и злодеяния. По многу часов кается, не чувствуя уже боли в онемевших ногах… И каждый день всем своим сердцем он горько сожалел, что не нашел в себе мужества сгинуть в неравной сече с крымчаками!
Но вот, как кажется, Василий вымолил свой шанс на искупление — и ныне летел вперед, подгоняемый воспоминаниями. Воспоминаниями последних дней — и событий порой куда более далеких, и страшных… Их хотелось бы предать забвению. Но Плещеев упрямо держал все в памяти, напоминая себе о случившемся — и о совершенном.
Он не боялся смерти… Нисколько. Но втайне очень страшился, что каты ханские все же сумеют развязать ему язык…
Татарский разъезд впереди показался внезапно. Десять всадников — быстро рванувших наперерез Плещееву. И сын боярский выдохнул с видимым облегчением — вот и крымчаки!
Впрочем, вслед за облегчением вдруг накатила злая, беспробудная ярость! Василий увидел врага, отнявшего его семью — и почуял вдруг острое желание схватиться с татарами, и рубиться с ворогом, покуда есть силы! Одного, двух… Сколько-то он заберет!
Поквитается за Еленку-то и Димитрия!
Пальцы левой руки уже стиснули рукоять сабли — но перед самым носом гонца вдруг пролетела птица. Обычная пташка небесная, причем мелкая — синица там, или воробей… Не разобрать. Но было это столь внезапно и неожиданно, что Василий отвлекся — и немного одумался…
И тотчас горькое раскаяние заполонило его душу — это ж надо! Чуть ли не запорол все дело! Ведь разве поверили бы татары грамоте гонца, бросившегося в одиночку на десятерых⁈ И разве доверил бы царь такую важную весть безумцу, рискующему собой в первой же стычке с погаными⁈
Ведь дело уже не только в собственной жене и в родном сыне… И даже не в мести за них — ибо пролитая Василием кровь поганых родным уже никак не поможет… Да и вряд ли порадует их в чертогах горних! Но вот ежели татары не отступятся и не уйдут в Крым, испугавшись царской рати — то опасность грозит уже всей Руси. И тогда в огне пожаров сгинут многие сотни, а то и тысячи жен и малых детей…
Коих также страстно любят их мужья и отцы — и будут также отчаянно оплакивать!
На самом деле мгновение замешательства гонца было недолгим. И когда татары заметили одинокого всадника, и поскакали в его сторону, Василий уже развернул коня… Горячо благодаря Господа за то, что удержал от дурости — послав ту мелкую пташку!
Не зря Василий каялся весь последний год за грехи свои… За злодеяния, совершенные в Новгороде — и трусость, проявленную в бою. Повернулся к Богу сын боярский, открыл сердце — и Господь он него уже не отступил…
— Гони, гони родимый! Немного хоть оторваться!
Но выводной конь, уже весь взмыленный от усталости, теперь скакал с явным трудом — и татары настигали их стремительно, неотвратимо… Слава Богу, что встретились с погаными на открытой местности, в поле! Сворачивать особо некуда — и прятаться негде… Ведь было бы странно, если бы спасающийся бегством гонец миновал бы хорошее укрытие, где удалось бы ему схорониться — иль оторваться от погони!
Нет, теперь только прямой путь, только вперед…
И все же в последние мгновения скачки душу Василия обожгло сожаление. Зеленая трава под копытами коня, теплый — и пряный от запаха луговых трав да цветов воздух, коим так сладко дышать… Ласкающие прикосновения солнца — и птичий крик в высоте! Нешто ничего этого больше не будет? Нешто Василию уже не увидеть мира Божьего⁈
Но стоило Плещееву лишь на краткий миг воскресить в памяти пожарище на месте отчего дома, как мгновение слабости миновало…
Рядом вдруг прожужжала татарская стрела, вонзившаяся в землю у задних копыт коня — и сын боярский удивленно оглянулся: неужели так быстро догнали⁈ Действительно, шагов пятьдесят осталось — не больше… Однако, после первого же срезня сзади послышался чей-то злобный, начальственный окрик — и скачущие впереди татары нехотя спрятали луки, взявшись за арканы.
— Ну, это вы, братцы, зря…
Плещеев сноровисто развернулся в седле, выхватив собственный лук из саадака — и тут же потянул стрелу уцелевшими пальцами правой. Он готовился к этому часу — давно готовился! А «татарскому выстрелу» Плещеева обучили еще юнцом… Отец его и учил.
Так что в следующий же миг первая стрела гонца сорвалась с тетивы, устремившись назад…
Мимо! Плещеев недовольно поджал губы, рванув из колчана вторую, резво натянул тетиву — звонко звякнувшую мгновением спустя… Но и эта стрела наверняка бы прошла мимо. Однако татарин, в коего целился Василий, отчаянным рывком шарахнулся в сторону, спасая себя! И срезень сына боярского полоснул точно по горлу крымчака…
— Знай наших, басурмане… А-а-а-а!!!
Уставший конь оступился — и гонец полетел наземь вместе с загнанным скакуном… С плеча сорвало суму с подметной грамотой — да и самого Василия крепко шарахнуло о землю. С трудом, он все же смог подняться на ноги — да вовремя! Взвился аркан, захлестнув шею гонца — но стоило веревке натянуться, как сын боярский перехватил ее отчаянным ударом сабли.
— Алга-а-а-а!
На Василия тотчас налетел еще один всадник — с высоко задранным над головой клинком. Впрочем, он лишь пугал его — надеясь сбить гонца с ног, протаранив конской грудью. Ибо татарин выполнял наказ старшого, приказавшего взять уруса живьем… Однако Плещеев умело рванулся в сторону, уйдя из-под конских копыт — и тут же ткнул широкой елманью в спину крымчака, для верность перехватив клинок обеими руками!
Укол наточенного с двух сторон сабельного острия вышел знатным. Он просадил и стеганный кафтан татарина, и плоть степняка, вонзившись в почку…
Но в тот же миг свет померк в глазах Василия. Булава татарского десятника рухнула со спины, угодив по затылку — сбив шелом с головы гонца и отправив самого Плещеева в небытие… Проснулся же он от дикой, жгущей боли — и отчаянно заревел:
— А-а-а-а-а!!!
…Девлет-Гирей лично пришел взглянуть на то, как допрашивают гонца урусов. До того страшными для хана были слова, изложенные в царской грамоте к воеводе Воротынскому!
Неужто опять Иоанн украдет у
