Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
Прямо в огонь…
Потому воевода лишь хмуро покачал головой:
— Нет, браты. Не отобьемся… Но и ваша правда в том, что даже тысячей всадников татарам мы много не навредим. Посему… Посему мне нужен лишь один охотник — тот, кто вызовется выполнить мой наказ! Но сей муж должен знать, что обратного пути уже не будет — и суждено сему охотнику сложить голову… За правое дело.
Как же отчаянно забилось тогда сердце у Василия Плещеева! Едва прозвучали последние слова воеводы, как стремглав рванулся он вперед, распихивая впереди стоящих — один муж даже упал наземь, ругаясь и обещая проучить наглеца… Но сын боярский его не слышал, отчаянно завопив:
— Я! Я пойду!!!
Стоящие рядом расступились — а взгляды многих (включая и воеводы) скрестились на молодом парне, выглядящем лет так на двадцать старше своего возраста. Седой как лунь, с обезображенным ожогом лицом — год назад он потерял не только семью, но и три пальца на правой руке… Когда не помня себя разгребал горящие бревна там, где раньше стоял его дом. В те страшные мгновения Василию казалось, что его малолетний сын Дмитрий все еще зовет отца из-под завала.
Что он все еще жив — и так надеется на помощь отца…
Но когда Василий добрался до жены и ребенка — то увидел лишь обугленные страшным жаром тела, сплетенные в последние объятья. Елена до последнего прижимала к себе их чадо, надеясь защитить от огня собственным телом… С пожарища сын боярский вернулся уже совершенно седым.
Да, Василий Плещеев давно искал смерти — но в поход на татар отчаявшегося калеку не взяли. Зато на защиту столицы гребли уже всех подряд! Тем более, что сын боярский за последний год худо-бедно наловчился владеть сабелькой и левой рукой… Удержать же оперенный наконечник стрелы ему удавалось и уцелевшими пальцами правой.
— Подойди ко мне.
Юрий Иванович негромко подозвал к себе охотника, первым вызвавшегося пойти на верную смерть. Воевода стал медленно спускаться с помоста, держа взглядом обезображенное лицо молодого еще парня — при это пытался понять, не безумен ли охотник? Можно ли доверить ему столь важное дело?
— Подойди еще ближе, ратник… Точно ли ты слышал меня? Понял ли, что верно придется тебе пожертвовать собственным животом?
Василий поспешил склонить голову:
— Точно слышал тебя, воевода.
Юрий Иванович словно бы недовольно дернул головой — после чего строго, даже с вызовом вопросил:
— Так почему же не боишься ты смерти?
Но сын боярский в ответ только усмехнулся:
— Но как же может бояться смерти тот, кто уже давно мертв?
Воевода невольно отшатнулся назад. Столько было внутренней тоски и боли — и черного, неподъемного горя в словах Плещеева… Произнесенных при этом совершенно естественно — и даже буднично. Оба они немного помолчали — каждый думая о своем. Наконец, Юрий Иванович заговорил, тщательно подбирая слова:
— Награда за такое дело обещана немалая… Но есть ли у тебя еще кто, о ком мы можем позаботиться — и кому еще можно ее передать?
Охотник лишь отрицательно мотнул головой — но, подумав, впрочем, быстро поправился:
— Ежели только отцу Николаю из Владимиро-Сергеевского храма — он по справедливости сироткам раздаст… И пусть и впредь молиться батюшка за упокой души рабы Божьей Елены — и младенца Дмитрия. И прочих — он знает, о ком…
Заметив на лице воеводы тень замешательства и сомнения, Плещеев также быстро добавил:
— Удержал меня батюшка, когда я хотел на себя руки наложить. Убедил, что самоубийце никак не встретиться в Царствие Божьем с невинно убиенными, принявшими такие муки… А о сиротках он итак заботится, не покладая рук.
— Ну, значит решено, братец… Так и поступим. А догадываешься ли, что нужно будет сделать?
Немного подумав, Василий осторожно предположил:
— Ежели в одиночку поеду — стало быть, гонец. А если в один конец моя дорога… Стало быть, гонца должны перехватить?
Воевода согласно кивнул:
— Верно все разумеешь, братец… Когда Девлет-Гирей осаждал Тулу, Рязань, когда бился с Басмановым у Судьбищ — то каждый раз хана заставляла отступить лишь весть о том, что царь идет нашим на выручку. Стало быть… Стало быть, мы приготовим подметную грамоту от имени царя, обращенную к Воротынскому — и напишем в ней, что Иоанн Васильевич уже подходит на помощь к князю.
— Но грамота должна попасть в руки татарам…
— Верно. И тут у тебя два пути… Первый — сгинуть в бою. Путь более легкий и простой… Ведь с мертвого уже не спросить — а грамота есть грамота, печать царскую мы поставим. Вот только… Только выглядеть все должно естественно — увидел гонец татарский дозор, пытался бежать, да не смог. А там и последний бой принял…
— Понял тебя, воевода. Тогда, выходит, мой второй путь…
— А это, братец…
Воевода огорченно цокнул языком — но после выложил все без утайки:
— Сей путь тебе предстоит, ежели татары изловчаться тебя живьем взять. Тогда пытать тебя будут — страшно пытать! И каленым железом, и лошадьми рвать, и по живому резать… Сдюжишь ли, коли доведется принимать такие муки⁈
Юрий Иванович вперил в гонца строгий, требовательный взгляд умных серых глаз — на что последний, однако, лишь невозмутимо пожал плечами:
— Мое тело каждую ночь горит огнем — когда снится мне, что я вновь разгребаю завал из бревен горящих над телами родных… И по сердце моему как по живому режет, когда утром я вспоминаю, что кошмар сей всамомделишный. И что более я никогда уже не коснусь своей жены, и никогда уже не услышу смеха своего сына… Полно тебе, воевода, стращать. Для меня честная смерть есть избавление от мук!
После чего сын боярский вдруг густо покраснел второй половиной своего лица — и уже куда тише добавил:
— Да искупление за грехи…
Василий Плещеев не стал добавлять, что был опричником на службе царской — и участвовал в походе на Новгород. Где люди государевы в какой-то миг просто озверели от безнаказанности чинимого ими насилия… И что отец Николай по его просьбе читает молитвы за упокой и тех русских людях, кто сгинул от руки Плещеева.
Чьи имена он смог вспомнить…
А еще батюшка через верных людей помогает и новгородским сироткам — так и что награда будет весьма кстати.
Не стал также говорить Василий и о том, что был он ратником в полку
