Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

— А закалка? — спросил я, яростно строча пером, брызгая чернилами. — Если они закалят эти болванки в воде, как сабли, они рассыплются в пыль.

— Только масло! — рявкнул Кулибин. — Конопляное, льняное — неважно, главное — густое масло. И подогретое! Никакой ледяной воды!

Я лихорадочно формировал ответ. Каждое слово стоило золота, каждое предложение — дней пути.

«Строганову. Слушать внимательно. Металл не проклят. Металл строг. Вы нарушили термодинамику. Первое: формы греть до 500 градусов перед заливкой. Второе: после заливки не вынимать! Засыпать горячей золой вместе с опокой. Остывание — 48 часов, не меньше. Третье: попу скажите, что это не дьявол, а физика, пусть лучше молебен о даровании разума мастерам отслужит. Четвертое: закалка ТОЛЬКО в масле. Горячем масле. Потом отпуск — нагрев до соломенного цвета и медленное остывание на воздухе. Если снова треснет — буду считать это саботажем. Работайте. Воронцов».

Я закончил писать, посыпал письмо песком и сдул лишнее.

— Захар! — крикнул я.

Верный телохранитель появился мгновенно.

— Здесь, Егор Андреевич.

— Найди свежего курьера. Самого быстрого, какой есть в сменной команде. Дай ему лучших коней из моей личной конюшни. Пусть сменит их на ближайшей станции, и дальше до следующей делает так же, не торгуясь. Денег дай сколько просит, и еще сверху. Это письмо должно быть на Урале через шесть дней. Если загонит лошадей — куплю новых. Если загонит себя — озолочу семью. Но письмо должно быть там.

Захар кивнул, взял пакет и исчез.

Я опустился на табурет, чувствуя, как руки наливаются свинцом. Не от страха, нет. От проклятой логистики.

— Две недели, — глухо сказал я в пустоту. — Мы потеряли две недели на эту ошибку. Неделя туда, неделя обратно. И сейчас потеряем еще минимум две, а то и больше, пока письмо дойдет, пока отольют, пока остынет…

Кулибин положил тяжелую руку мне на плечо.

— Не корите себя, Егор Андреевич. Мы прокладываем путь в тайге. Бурелом неизбежен. И расстояние — тоже враг, похуже француза.

— У нас нет времени на бурелом, Иван Петрович. Пруссаки уже наверняка подписали договор с Наполеоном. Австрийцы готовят корпуса. А у меня… у меня есть только чертежи и груда лопнувшего металла в двух тысячах верст отсюда.

— Будет металл, — уверенно сказал старик. — Теперь будет. Вы им дали рецепт. А уральский мастер — он хоть и суеверен, но упрям. Если ему показать, как надо — он горы свернет.

Он взял со стола наш макет затвора, щелкнул им. Звук был сухой, хищный.

— Главное, что «шпингалет» работает. А трубу к нему мы приладим. Обязательно приладим. Хоть из-под земли достанем.

Я посмотрел на макет. Потом в темное окно, за которым лежал бесконечный тракт на Восток. Тракт, который сейчас казался мне длиннее, чем путь до Луны.

— Надеюсь, вы правы, Иван Петрович. Мы платим за прогресс самой дорогой валютой — временем. И кошелек почти пуст. Остается надеяться только на выносливость лошадей и смекалку уральских мужиков.

* * *

Ожидание убивало хуже пули.

Письмо с термодинамическими инструкциями ушло на Урал, но время, этот проклятый невосполнимый ресурс, утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Каждый день простоя приближал Великую Армию к Неману, а у нас вместо винтовок были только красивые чертежи и мои нервы, натянутые до звона.

Иван Петрович Кулибин, запертый в четырех стенах заводского кабинета, начинал звереть. Его деятельная натура, привыкшая творить чудеса здесь и сейчас, не выносила бумажной волокиты. Он ходил из угла в угол, как тигр в клетке, ворчал на качество тульского чая, ругал погоду и с тоской поглядывал на макет затвора.

— Это невыносимо, Егор Андреевич! — в который раз взрывался он, швыряя циркуль на стол. — Мы сидим и ждем у моря погоды! Сталь, видите ли, треснула! А может, она и не нужна вовсе? Может, наша бронза сдюжит? Отливали же при Петре царь-пушки!

— Бронза потечет, — устало повторял я. — Пироксилин — это не дымный порох. Это удар молотом изнутри.

— Слова! — фыркал старик. — Теория! А инженер должен верить глазам и вашему штангенциркулю. Вы меня пугаете своим «белым мылом», а я, может, не верю! Может, он слабее, чем вы малюете?

В какой-то момент я понял: он прав. Не в том, что бронза выдержит, а в том, что сидеть нельзя. Нам нужны были данные. Нам нужно было показать Кулибину — и, что греха таить, самому себе — реальную мощь того джинна, которого мы выпустили из бутылки в Подольске.

— Хорошо, — сказал я, резко вставая. — Хотите практики, Иван Петрович? Будет вам практика. Собирайтесь. Едем на полигон.

— Стрелять? — глаза механика загорелись хищным блеском. — Из чего?

— Из того, что не жалко.

* * *

Полигон за заводом представлял собой унылое поле, изрытое воронками и заросшее прошлогодним бурьяном. С трех сторон его окружал густой сосновый бор, с четвертой — земляной вал, за которым обычно прятались наблюдатели.

Грязь здесь была знатная — жирная, липкая тульская глина, которая с чмоканьем засасывала сапоги по щиколотку. Но Ивану Петровичу было плевать на грязь. Он семенил рядом со мной, прижимая к груди блокнот, и с любопытством поглядывал на телегу, которая тащила наше «жертвенное орудие».

Мы взяли старый трехфунтовый единорог — легкую гаубицу екатерининских времен. Ствол у нее был бронзовый, добротный, но для наших целей явно хлипкий. Поэтому я приказал кузнецам обковать казенную часть тремя толстыми железными обручами. Выглядело это сооружение уродливо — словно пушке наложили корсет, — но должно было дать хоть какой-то запас прочности.

— Укрепляли? — Кулибин постучал костяшками пальцев по железному обручу. — Разумно. Но грубо. Надо было в горячую сажать.

— В горячую и сажали, — буркнул я. — Захар, тащи заряд. Только нежно, словно это хрустальная ваза с императорского стола.

Мой верный телохранитель вынес из кареты небольшой деревянный ящик, обитый изнутри войлоком.

Когда я открыл крышку, Кулибин разочарованно протянул:

— И это всё?

Внутри лежал полотняный картуз. Маленький. В три раза меньше стандартного заряда черного пороха для такого калибра.

— Это вата, Егор Андреевич, — съязвил механик. — Вы собрались чистить пушке уши? Где ярость? Где мощь грома?

— Сила не в объеме, Иван Петрович, а в скорости горения, — я осторожно взял картуз. — Это — всего треть от расчетного заряда. Треть! И я молю Бога, чтобы нас не разорвало даже от этой щепотки.

Мы загнали «единорог» на позицию, наведя его в сторону дальнего леса. Я лично проверил, как заряд вошел в канал ствола. Потом закатили ядро