Гимназист - Владимир Лещенко

— У Юрасова мы всегда усердно занимались историей, — продолжал попаданец вспоминая. — Он умел как-то оживить всех.

* * *

* Тогенбург — герой известной в XIX веке поэмы Ф. Шиллера в переводе Жуковского — образец безупречного рыцаря. (Тоггенбурги — дворянская семья из восточной Швейцарии, принадлежавшая к высшей знати Священной Римской империи).

*Стихотворение Дмитрия Минаева «Отцы или дети? Параллель» (1862 год).

*das Ursprung — происхождение, исток(нем)

Глава 21

«Ничего у тебя не получится!..»

— Юрасов! — принялись вспоминать гости. Вот это — ум и душа!

— Иногда придет в класс усталый, нездоровый, — он ведь вообще не шибко крепок… Но вот начнет говорить — произнес Любин. — а через четверть часа, смотришь, увлекся, — рассказ так и льется, и мы чувствуем, что у нас прямо крылья вырастают… И все понятно — чего и в учебника не разжевано! Точно живой водой покропит!

— Да, Юрасов… Что говорить! Мудрый наставник! — раздались голоса гимназистов, в выражениях лиц которых вдруг засветилось хорошее, теплое чувство.

— А вот когда мы в седьмом классе попали к «Плевако», — сказал Туранов, — нам сделалось так скучно, что мы все бросили заниматься историей.

— К Плевако? — удивилась старушка. — Это кто же? Он не родня тому московскому присяжному поверенному что защищал в семьдесят первом этого мошенника — полковника Кострубо-Корицкого?* Мой троюродный дядя князь Урусов оппонировал ему на процессе!

— Нет — это прозвище! Он наш нынешний историк, — пояснил Осинин, — прозван так потому, что вечно плюется.

Гимназисты засмеялись, а старушка испуганно заморгала.

— Вы, господа, всякого осмеете, — сказала она, качая головой не то от смущения, не то от досады. — Я ведь знаю: как попадется учитель подобрее, так вы начнете Бог знает что позволять себе с ним.

— Это правда, — отозвался попаданец обращаясь к памяти Сурова. — Мы так не привыкли к мягкому, деликатному обращению, что сейчас же норовим засмеять доброго, покладистого учителя. Еще маленькие побаиваются, старшие немножко стыдятся, а средние — начиная со второго, третьего класса и кончая пятым — настоящая чума для добрых учителей.

— Что касается меня, то я терпеть не могу преснятины, — заметил Любин употребив любимое словечко. — Нет ничего несноснее этой патоки с имбирем… Вон хоть тот же Юрасов — добряк, а гадости никому не простит! Ученики чувствуют в нем силу и уважают его не в пример прочим.

— Ах, господа, это ужас, как вы все критикуете! — воскликнула с неудовольствием старушка. — Пока вы в гимназии, вам следует, как добрым воспитанникам, старательно исполнять свои обязанности, подчиняясь тем опытным людям, которым вверено ваше воспитание.

— Но когда учитель словесности требует, чтобы мы отличали хороший слог от скверного, а когда сами учителя коверкают язык, мы не должны замечать этого⁈ — вдруг осведомился Тузиков — слегка шокировав почтенную старушка.

— Верно! — заявил Спасский. Преподаватели бранят нас, когда мы тупеем от зубрежки, требуют от нас серьезного отношения к делу, а если мы…

В передней послышался шум — пришли Кузнецов и Рихтер и речь гимназиста сама собой оборвалась.

Кузнецов, выпустил сразу целый залп извинений, объяснений и сожалений.

— Наш злокачественный хорват заставил нас с Рихтером писать у него на квартире сочинение — говорил он, брызгаясь слюнями. — Я ему говорю, что у меня двоюродная бабка мало не при смерти — вру, конечно, — а он заладил одно:

«Воть, вот, сам не умеет, а говорит, а сам не слюшаеть… Я ему говору, а он не слушает…» — спародировал он речь латиниста под смешки собравшихся. Старая дама, осуждающе покачав головой удалилась…

Рихтер, похлопал Тузикова по плечу, сыграл польку на пианино, стоявшем в гостиной, и выгрузил из карманов конфеты, купленные им по дороге.

— Вот — купил у лоточника запоздалого… За полцены отдал! А Суров уж прочитал свое? Жаль… Вы мне дайте, что написали: я дома прочту, — проговорил он, рассматривая афишу.

— Господа, можно мне прочитать кое-что сверх программы? — спросил между тем Кузнецов.

— Что именно? — полюбопытствовал Сергей.

— Я хочу прочесть сборник анекдотов — рассыпанный цензурой, — объявил Кузнецов.

— Анекдотов? — усомнился Сергей — В каком роде?

— Да как вам сказать?.. В вольном.

— То есть в фривольном?

— Нет, этого не надо-с… — бросил Тузиков.

— А я бы не возражал… — вдруг изрек попаданец.

— Суров правду говорит! — согласился Рихтер.

В итоге решили продолжать вечер по измененной программе.

— Князь Потёмкин, — начал читать Кузнецов — во время очаковского похода влюблён был в баронессу Н. Добившись свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дёрнул за звонок, и пушки кругом лагеря загремели. Муж баронессы, человек остроумный хоть и безнравственный, узнав о причине пальбы, только и сказал, пожимая плечами:

«Экое кирикуку!»

— У некоего графа был арап, молодой и статный мужчина… — вещал Кузнецов. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению, но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас! У нас графинюшка родила чертёнка, а вы тут лезете за подаянием!»

…Некий чиновник страдал от немилости — представят его новым чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр Павлович вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен государю. Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к этому чиновнику.

— Он пьяница', — отвечал государь.

— Помилуйте, Ваше Величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по нескольку раз в течение дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить, что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать, несправедливое понятие'.

— А вот что, — сказал государь. — Одним летом, в прогулках своих я почти всякий день проходил мимо дома, в котором у открытого окошка был в клетке попугай. Он беспрестанно кричал: «Пришел Гаврюшкин — подайте водки».

— Дельвиг звал однажды Пушкина в публичный дом.

— Помилуй друг — я женат! — отвечал Пушкин.

— Так что же, — отвечал Дельвиг, — разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть кухня?

— Довольно — довольно! — замахали гимназисты руками. Какая-то пустая болтовня и чушь!

Потом Любин, нарядившись в принесенные с собой халат и колпак, принялся читать «Записки сумасшедшего» — надо сказать весьма неплохо…

…Говорят, в