Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

Я учил кочегаров.

— Уголь — это не дрова! — объяснял я Сеньке и еще двум парням, которых отобрал в «машинную команду». — Его нельзя просто навалить кучей. Ему воздух нужен. Слой должен быть ровный. И шлак выгребать вовремя, иначе колосники прогорят.

Парни кивали, но в глазах был страх. Для них каменный уголь был чем-то дьявольским — черный камень, который горит жарче дерева.

Степан тем временем занимался логистикой. Он нанял лучших возчиков, договорился с баржами в Перми. Как только были новости — он приносил мне сводки: «Письмо дошло», «Заказ принят», «Отливка началась».

Я жил этими бумажками.

И вот, спустя пять недель, радио на чердаке отбило код «77».

«ЦЕНТР — ГЛАЗУ. 77. ОБОЗ ТЯЖЕЛЫЙ. 10 ПОДВОД. ОХРАНА КАЗАКИ. ЕДУТ МЕДЛЕННО. ГРУЗ УКРЫТ РОГОЖЕЙ. КОЛЕСА ВЯЗНУТ».

Они приехали.

Я вылетел во двор.

— Игнат! Встречай! Архип, готовь лебедки! Степан, людей на разгрузку!

Когда обоз вполз во двор, лошади были в мыле, а возчики злые, как черти. Телеги просели под тяжестью ящиков.

Я подошел к первой подводе. Сдернул рогожу. Под ней, в деревянной обрешетке, тускло блестел металл. Массивный, чугунный бок цилиндра. Холодный, пахнущий смазкой и дорогой.

Я провел рукой по металлу. Он был настоящим.

— Разгружать! — скомандовал я, и голос мой дрогнул. — Осторожно, как хрусталь! Если уроните — прибью на месте!

Это были не просто машины. Это был мой билет в двадцатый век. И теперь мне предстояло собрать этот конструктор для взрослых, не имея инструкции, но имея огромную веру в то, что физика работает везде одинаково.

Глава 21

Двор «Лисьего хвоста» замер. Казалось, даже птицы перестали чирикать, наблюдая за тем, что происходило у центрального склада. Артельщики, свободные от смены, облепили забор, жались к углам бараков, вытягивали шеи. В их глазах читалась дикая смесь суеверного ужаса и мальчишеского любопытства.

Перед нами стояли ящики. Огромные, сколоченные из грубых досок, они пахли дорогой, пылью и чем-то острым, техническим — смазкой, которой в тайге отродясь не бывало.

— Ну, Степан, — выдохнул я, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от холода — день выдался теплым, — а от напряжения. — Вскрывай.

Степан кивнул мужикам. Те подошли с опаской, словно в ящиках сидел медведь-шатун, готовый вырваться наружу. Заскрипели гвоздодеры. Доски, неохотно поддаваясь, затрещали.

Первая крышка отлетела в сторону, подняв облачко пыли.

Я шагнул вперед, отстраняя рабочих. Под слоем промасленной рогожи и соломы тускло блеснул металл. Черный, матовый чугун, местами тронутый рыжиной поверхностной ржавчины — ерунда, ототрем, — и сверкающая сталь штоков, густо намазанная салом.

Это был маховик. Огромное колесо в человеческий рост, разобранное на два сегмента. Рядом лежала станина — массивная, тяжелая, как надгробная плита.

— Господи Иисусе… — прошептал кто-то за спиной. — Это ж пушка! Царь-пушка!

— Типун тебе на язык, — огрызнулся Архип.

Кузнец ходил вокруг вскрытого ящика кругами, как кот вокруг горячей миски. Он не крестился, как остальные. Он щурился, принюхивался к запаху смазки, и руки его сами тянулись к металлу.

— Можно, Андрей Петрович? — спросил он хрипло.

— Нужно, Архип. Смотри. Это теперь твое хозяйство.

Архип осторожно, кончиками пальцев, коснулся полированного обода маховика. Провел ладонью по холодному чугуну.

— Литье… — пробормотал он, цокая языком. — Чистое литье. Ни раковины, ни заусенца. Гладкое, как девичья коленка. Это ж как форму-то надо было сделать, чтоб такую махину отлить?

Он перешел к следующему ящику, который мы уже вскрыли. Там лежал цилиндр. Сердце машины.

— А это что за бочка? — Архип заглянул внутрь, где в темноте угадывалось зеркало рабочей поверхности.

— Это цилиндр, Архип. Здесь пар будет толкать поршень. Туда-сюда. А поршень через шатун будет крутить то колесо.

Кузнец поднял на меня глаза. В них было непонимание, смешанное с благоговением.

— Без лошади? — переспросил он. — Сам по себе? Просто от пара?

— Просто от пара, — кивнул я. — И от угля, который мы будем жечь.

Рабочие боязливо перешептывались. Для них эта груда железа была «чертовым самоваром», зверем, которого барин привез из далеких земель, чтобы тот жрал камни и выплевывал золото. Они боялись подходить близко.

Я же лазил по ящикам, как муравей. Мне было плевать на суеверия. Меня волновало другое.

— Лом давай! Сюда поддень! Осторожно, мать вашу! Не погни шпильку!

Я проверял комплектность. В голове крутился список из учебников и накладной. Цилиндр — есть. Поршень с кольцами — на месте. Золотниковая коробка — здесь. Вал, подшипники, лубрикаторы (масленки) — всё было упаковано в отдельные промасленные свертки.

Тула не подвела. Братья Баташевы, или кто там сейчас заправлял заводом, дело свое знали. Металл был добрым, резьба на болтах — чистой, глубокой. Никаких трещин, никаких сколов, по крайней мере, на первый взгляд.

— Андрей Петрович, — позвал Степан, держа в руках бумагу. — Тут гайки в отдельном мешке. Медные прокладки… Вроде всё по описи.

— Котел где? — спросил я, вытирая руки ветошью.

— Вон те два, длинные, на задних подводах.

Мы подошли к котлам. Это были клепаные жаротрубные монстры. Грубые, тяжелые, но надежные. Я простучал клепки молоточком. Звук был звонким, плотным. Хорошо проклепали, халтуры нет.

— Значит так, — я выпрямился, оглядывая двор. — Представление окончено. Начинаем работу.

Оставлять все четыре машины под открытым небом было нельзя. Дожди, сырость — металл этого не любит.

— Три комплекта — в сруб! — скомандовал я. — В тот, что новый, у бани. Аккуратно переносим, смазку не стирать, рогожей укрыть. Архип, головой отвечаешь за сохранность. Чтоб ни один винтик не пропал.

— Понял, — кивнул кузнец. — Сделаем. Мужики! А ну навались! Веревки тащи!

Началась возня. Тяжеленные детали перетаскивали волоком, на катках, кряхтя и матерясь.

— А четвертую машину… — я посмотрел на разобранного «зверя», лежащего у моих ног. — Четвертую мы повезем на «Змеиный».

Игнат, стоявший рядом, скептически покачал головой.

— Андрей Петрович, вы на дорогу смотрели? Там же колея — по ступицу. А эта дура весит… пудов двести, не меньше. Если не триста.

— Знаю, Игнат. Но ждать, пока все высохнет, мы не можем. Каждый день простоя — это потерянное золото.

Я подошел к телегам, на которых привезли груз.