Портальеро. Круг шестой - Юрий Артемьев

Я снова попытался встать, опираясь на железную стенку надстройки. Чьи-то руки подхватили меня, и помогли подняться.

— Ты как, парень?

Услышал я вопрос, и не сразу понял, что спрашивают-то меня на чисто русском языке.

Глава 20

Глава двадцатая.

И дым Отечества нам сладок и приятен…

Я открою окно на рассвете,

Улыбнусь восходящему свету,

А холодный порывистый ветер,

Охладит все ночные сюжеты.

Дважды два не всегда ведь — четыре…

Поиграю с опасностью в прятки.

Я чужой в этом призрачном мире.

Будь, что будет! Рискну без оглядки.

16 июля. 1942 год.

СССР. Архангельск.

Тогда, на палубе тонущего корабля, я не успел толком сообразить, что ответить тому советскому моряку, и на каком языке отвечать. Сознание моё померкло, и я снова потерял его. Причём, судя по всему, надолго. Несколько раз я приходил в себя, порой не понимая даже, где нахожусь. Но находясь в пограничном состоянии, я мог лишь только сделать глоток воды, чтобы снова погрузиться в долину снов.

А снов было вагон и маленькая тележка. Это я точно помню. Но на грани сна и яви, я перестал вообще что-то понимать. В редкие секунды прояснения, я ощущал запах морской воды и мерное покачивания на волнах того плавсредства, на котором теснились несколько десятков моряков. Судя по всему, тут были и англичане, и американцы, и наши. Обо мне заботился тот самый моряк, что подобрал меня на палубе. Он даже попытался говорить со мной на смеси ломанного английского и матерного русского. Причём русские выражения служили артиклями там, где он не знал, какое слово вставить… Но своего он добился. Сообщил мне, что он доктор, и что у меня контузия. Но про доктора я и так понял, а про контузию догадался и без помощи медика.

Лицо моё ссохлось, оно зудело и приносило мне кучу негативных ощущений. Чесалось буквально во всех местах. И я бы с удовольствием почесался, но мои руки были перебинтованы. Мало того, правая ещё были туго привязана к груди. Так обычно делают при переломе ключицы. Не исключено, что у меня есть и другие травмы. Но какие ещё у меня на теле повреждения, я не знал, так как не мог задействовать магическое сканирование организма. Так что по большей части я валялся без сознания, а приходя в себя я ощущал себя сморщенным яблоком, валяющимся на солнцепёке. Когда вода попадала мне в рот, то потрескавшиеся сухие губы щипало немилосердно. Но эта боль уже не вызывала особых эмоций, на фоне постоянно зудящего остального тела. Ну а когда напоминала о себе голова, простреливающей насквозь болью, то я снова терял сознания на долгое время.

А ещё… В краткие минуты прояснения, я заметил, что, обращаясь ко мне, русский военврач назвал меня Патриком. Я не успевал даже понять, как можно было меня спутать с рыжим ирландцем, как снова провалился в глубокое забытьё.

* * *

Окончательно я пришёл в себя уже на белых простынях. Условно белых, конечно. Видно было, что они уже по много-много раз стираны перестираны. Да и краска на стенах местами облупилась, а трещины, на крашенном извёсткой потолке, сплетались в причудливые узоры.

Но сознание ко мне вернулось, и я даже получил из рук санитара первую порцию пищи, жидкий бульончик даже без хлеба.

Уже знакомый мне военврач осведомился у меня по-английски «Как я себя чувствую?»

Еле-еле шевеля пересохшими губами, так же по-английски, я ему ответил: «Хреново, док. Я чувствую себя как чёртова рыба, которую живьём бросили на раскалённую сковороду.»

Естественно, вместо всяких артиклей я использовал любимые междометия моего покойного соседа по кубрику — Патрика ОʹКинни. А именно «Фак, фак и ещё раз фак».

Я сперва не понял, почему никто меня не спрашивает: «Как меня зовут?» И мне было совершенно непонятно, почему меня называют Патриком.

Но из разговора с врачом, я всё-таки сумел понять что произошло на самом деле. И теперь всё окончательно встало на свои места.

Пока меня беспомощного тащили по палубе в сторону шлюпок, произошёл ещё один взрыв, которого я совсем не помню, так как был без сознания. Русского моряка, который меня спасал, к сожалению, поразило десятком осколков, и выжить ему не удалось. Ну а мне, так сказать, повезло. Если, конечно, это можно считать везением. Осколок мне тоже достался. Правда только один, но зато в голову. А вот волосы и лицо мне так сильно опалило огнём, что можно было считать чудом хотя бы то, что я остался жив, сохранив при этом ещё и глаза. Зато морда лица моя теперь, наверное, напоминала, хорошо прожаренный бифштекс. А так как на остатках старой робы, что дал мне Патрик, сохранилась нашивка с фамилией «ОʹКинни», то все остальные решили, что я и есть чудом выживший Патрик.

А сейчас, в военно-морском госпитале в Архангельске, рядом со мной уже не было никого, кто мог бы понять, что я не ирландский парень Патрик ОʹКинни.

Разумеется, в палате я был не один. Но лежащие на соседних койках были русскими, и с разговорами ко мне не лезли, ибо иностранными языками не владели. Санитар общался со мной жестами, а доктор, что не слишком хорошо говорил по-английски, заходил лишь пару раз в день.

Так что время подумать у меня было вполне достаточно. И мысли эти меня совсем-совсем не радовали. Я чувствовал себя полнейшим инвалидом, так как не мог воспользоваться уже привычными для себя магическими способностями, чтобы излечить себя. А ещё я чувствовал себя грёбанным Робинзоном, что сидит на своём острове без малейшей возможности свалить со своего чёртова острова.

Все мои попытки хоть как-то использовать магию были обречены на провал. И если раньше, ещё до встречи с ведьмой, когда я про магию только в сказках и читал, это было нормально, то сейчас… Сейчас я чувствовал себя так, словно мне отрезали руки и ноги, выкололи глаза, вырвали язык и набили в уши ваты. Так что я сейчас три в одном, как те обезьяны. Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу.

Да и что я могу кому-то рассказать-то. Правду? Не смешите мои тапочки! В мою правдивую, но совершенно фантастическую историю никто не поверит. И скорее всего меня