Режиссер из 45г V - Сим Симович

Леманский пододвинул чек обратно к сенатору.

— Берите. Это ваши деньги.

Завтра утром я жду подтверждения, что виза готова.

И готовьтесь к монологу. Уэллс хочет снять его на рассвете.

Вы должны будете говорить о чести.

Постарайтесь быть убедительным.

Сенатор медленно, словно во сне, взял бумажку. Спрятал ее в складках мантии.

Допил коньяк залпом.

— На рассвете… Хорошо. Я сыграю.

Но помни, Владимир. Если это всплывет…

— Если это всплывет, мы оба сгорим. Но я привык к огню. А вы?

Леманский встал и вышел из ниши.

В другом конце зала, у камина, Роберт Стерлинг работал со шведом.

Гуннар Свенсон, дипломат, был трезв и осторожен. Он не брал взяток. Он был идеалистом.

Но у каждого идеалиста есть слабое место.

— Мистер Стерлинг, — говорил швед, глядя на огонь. — Я понимаю вашу просьбу. Паспорт Нансена. Документы беженца. Это возможно. Но Швеция — нейтральная страна. Мы не можем просто так выдать документы гражданке СССР, если она не на нашей территории.

— Гуннар, — Стерлинг улыбался своей самой обаятельной улыбкой. — Мы не просим нарушать закон. Мы просим интерпретировать его.

Посмотрите вокруг.

Стерлинг обвел рукой зал.

— Это не просто кино. Это культурный мост.

Леманский строит мир, где нет границ.

Если вы поможете нам…

Мы предлагаем вам не деньги.

Мы предлагаем вам стать соучредителем Нобелевского комитета нового типа.

Леманский учреждает премию «Экскалибур». За вклад в объединение человечества.

Первая церемония — в Стокгольме.

Вы будете председателем.

Это престиж, Гуннар. Это карьера. Вы станете не просто атташе. Вы станете лицом новой дипломатии.

Швед задумался.

Тщеславие — грех более тонкий, чем алчность.

— Председатель… Это звучит достойно.

Но мне нужны гарантии, что это не политическая игра против Москвы.

— Никакой политики. Только искусство.

Стерлинг незаметно нажал кнопку на микрофоне, спрятанном в петлице. Запись пошла.

На всякий случай.

В Камелоте не доверяли никому.

Леманский вернулся на свое место у колонны.

Пир продолжался.

Сенатор О’Хара, уже пришедший в себя, снова смеялся, обнимая какую-то старлетку из массовки. Он уже вжился в роль продажного рыцаря. Ему было комфортно.

Лорд Кэмпбелл спорил с Уэллсом о налогах.

Архитектор смотрел на них.

Куклы.

Дорогие, влиятельные, опасные куклы.

Он дернул за ниточки, и они заплясали.

Он купил законодательную власть Америки и дипломатию Европы за один ужин.

Потратил двести тысяч долларов и три ящика коньяка.

Дешево.

Цена свободы Алины была неизмеримо выше.

К нему подошел Ричард Харрис.

Актер был все еще в гриме — грязный, со шрамом на щеке. Он не участвовал в банкете. Он стоял в стороне, грыз яблоко и смотрел на гостей с нескрываемым презрением.

— Посмотри на них, Владимир, — прохрипел он. — Свиньи.

Ты кормишь свиней трюфелями.

Зачем?

— Потому что свиньи охраняют ворота, Ричард.

А мне нужно пройти через ворота.

— Ты продал душу, да? — Харрис откусил кусок яблока, хрустнув так, словно перекусил кость. — Ты строишь великое кино на грязных деньгах и шантаже.

Разве так поступают короли?

— Короли поступают так, как нужно для королевства.

Чистоплюи умирают в первой же битве. А я собираюсь выиграть войну.

— Ты не Артур, — вдруг сказал Харрис. Он посмотрел Леманскому прямо в глаза своим безумным, пронзительным взглядом. — Ты Мордред.

Ты тот, кто готов сжечь мир ради своей цели.

— Может быть. — Леманский не отвел взгляда. — Но в моем фильме Мордред спасает королеву.

— Тогда налей мне вина, Мордред. — Харрис протянул пустой кубок. — Я выпью за твою королеву. Надеюсь, она того стоит.

Потому что ты только что превратил этот замок в бордель.

Леманский налил вина.

Вино было красным, как кровь.

— Она стоит больше, Ричард. Она стоит всего этого дерьма.

За столом грянул тост.

— За Короля Артура! За Леманского!

Сенаторы и лорды подняли кубки.

Они пили за человека, который их купил.

Они пили за свою собственную продажность, завернутую в красивую обертку легенды.

Леманский поднял свой бокал. Молча.

Он пил не за них.

Он пил за самолет, который должен взлететь из Шереметьево.

Механизм запущен. Шестеренки смазаны жадностью и страхом.

Осталось дождаться рассвета.

И финальной битвы.

Поле под Глазго больше не было Шотландией. Оно стало чистилищем.

Неделя проливных дождей превратила долину в болото. Но Леманскому этого было мало.

Десять пожарных машин, купленных у муниципалитета Эдинбурга, стояли по периметру, накачивая воду из реки и извергая ее в небо через брандспойты. Искусственный ливень смешивался с настоящим, создавая стену воды, сквозь которую мир казался серым, размытым, нереальным.

Грязь.

Она была главным героем этой сцены.

Не голливудская, аккуратно нанесенная гримерами, а настоящая, жирная, ледяная жижа, замешанная на глине и конском навозе. Она засасывала сапоги по колено. Она пахла могилой.

Тысяча человек стояла в этом месиве.

Массовка.

Леманский отказался от студентов и безработных. Ему нужны были те, кто умеет держать строй и убивать.

Два батальона «Royal Scots» — Королевских шотландцев. Резервисты. Парни, прошедшие Малайю и Корею.

Они стояли в доспехах, выкованных в Питтсбурге, но под ними были шерстяные свитера, пропитанные потом. В руках — тупые, но тяжелые мечи и окованные железом копья.

Орсон Уэллс сидел на высокой деревянной вышке, укрытой брезентом. Его голос, усиленный мегафонами, гремел над полем битвы как глас Господень, уставший от своих творений.

— Слушайте меня, пушечное мясо! — ревел режиссер. — Здесь нет хороших и плохих. Артур мертв внутри. Мордред прав по-своему. Вы убиваете друг друга не за идею. Вы убиваете, потому что это единственный способ согреться!

Я хочу видеть не фехтование. Я хочу видеть бойню. Грязную. Тяжелую. Бессмысленную.

Когда я крикну «Мотор», вы забываете, что у вас есть страховки. Вы звери.

Приготовиться!

Леманский стоял внизу, у первой линии камер.

На нем был защитный костюм пожарного, поверх которого наброшен плащ.

Он проверял пиротехнику.

Это была самая опасная часть плана.

По сценарию, в финале битвы магия Мерлина выходит из-под контроля, и поле боя превращается в огненный ад.

Инженеры КБ заложили сотни зарядов. Бочки с бензином. Фугасы с торфом и магнием.

Это было минное поле.

— Володя, ветер меняется, — Стерлинг, бледный, дернул его за рукав. — Дует прямо на декорации деревни. Если полыхнет — мы не остановим.

— Пусть горит, — Леманский затянул ремень на камере «Arriflex», которую решил держать сам. — Мир горит, Роберт. Почему декорации должны уцелеть?