Легализация - Валерий Петрович Большаков
«Димаш» дернулся, сутулясь, но смолчал.
Андропов не стал выдерживать паузу, заговорил отрывисто и резко:
– Наверное, впервые с тридцатых годов республиканские власти уровня ЦК сыграли против решения Центра с использованием ресурсов местного КГБ и с организацией «массовых народных выступлений»! Я, как недавний председатель КГБ СССР, прекрасно видел крайнее неблагополучие в том же Казахстане, и не только там, но раньше принимать серьезные меры было попросту невозможно. А сейчас товарищ Фалин, мой, так сказать, сменщик, днюет и ночует в Алма-Ате, разгребая тамошние завалы! – он выдохнул, и голос зазвучал устало: – Признаю, что совершил ошибку три года тому назад, рекомендовав заняться НАО товарищам на местах. Придется ее теперь исправлять! Но не топорно, а с чувством, с толком! И прежде всего, необходимо объяснить людям, широко и гласно, для чего и для кого создается НАО… Ну, тут одного Фалина недостаточно! Нам жизненно важно, просто необходимо развернуть широчайший фронт против национализма и сепаратизма, и не только в Казахстане, но и в Средней Азии, в Закавказье, на Украине и в Прибалтике, то есть, везде, где основательно забыли суть слова «интернационал». Причем, именно в Азии… да и на Кавказе националистический изврат принимает самый дикий, варварский, пещерный вид, разделяя народ на племена и кланы, как где-нибудь в Африке! Разделяя и властвуя, товарищи! Вот только не о советской власти речь, а о нынешних баях, ханах и прочих царьках. Это абсолютно недопустимо, и терпеть подобное нельзя совершенно! Ну, это работа вдолгую, но есть и забота ближнего прицела, товарищи… Пора, давно пора избавляться от республиканского уровня! Это самая настоящая мина, заложенная под наше единство. Не надо морщиться, товарищ Мазуров, это действительно проблема, даже в относительно спокойной Беларуссии! Нам что, одной КПСС мало? Даже у крошечной Молдавии есть своя компартия! Зачем, спрашивается? Вот, пожалуйста, громадная РСФСР как-то обходится, товарищи… – Помолчав, с усмешкой переждав невнятный ропот, он сухо продолжил: – Что я предлагаю? Ну, если лубочно, по-ленински, то… «Одна страна – одна партия!» Один Верховный Совет, один Совет Министров, один КГБ! Никита Сергеевич, хоть и троцкист был, правильные вещи сказал на съезде, заявив, что «в СССР сложилась новая историческая общность людей разных национальностей – советский народ». Ну, так давайте и думать о благе этого народа, а не замыкаться в национальных уделах! Тогда нам не придется разбирать персональные дела тех, кто науськивал казахов на немцев, хохлов на кацапов или русских на евреев!
Громыко неожиданно улыбнулся.
– Неплохо сказано, Юрий Владимирович, я даже заслушался. Но меня всё же интересует ваше мнение по персональному делу товарища Кунаева… – он перелистал бумаги в красной папке. – Тут одни просят… хм… «войти в положение», другие крови жаждут. Вот вам, пожалуйста: «слушали – постановили: снять… лишить… исключить… судить…»
Губы Андропова гнуло в усмешку, но он сдержался, наблюдая за Кунаевым: с каждым словом тот словно усыхал, скукоживался.
Генсек, сложив руки перед собой, как прилежный ученик, навалился на стол:
– Вы согласны, Юрий Владимирович, с мнением товарищей? Снять… Лишить… Партбилет на стол…
– Э, не-ет! – затянул Ю Вэ, подрагивая мефистофельской усмешечкой. – Грехи его, а замаливать нам? Нет уж! Наворотил делов? Вот сам пусть теперь и разгребает!
Кунаев вздрогнул и начал медленно подниматься, не в силах усидеть.
– Товарищи… – сипло воззвал он, прижимая ладони к груди. – Я клянусь! Вот, перед вами… Я все силы… Я всё сделаю! Вот увидите!
– Посмотрим, – усмехнулся Громыко, и захлопнул красную папку.
Среда, 13 июня. День
Ленинград, проспект Газа
С утра воздух над улицами даже не колыхался – завис, храня легкое тепло, и ветер словно берёг его, не сдувая. Лишь над каналами струилась волглая свежесть, да в парках отстаивалась прохладная тень.
Ленинградцы, кому не на смену, прогуливались, а старички «хорошо сидели» на лавочках. Одна мелкота носилась, нарушая общее благоволение, да я, уподобившись малолеткам, шагал прытко, энергично, напряжно, как будто опаздывал. И только завидев клуб издали, сбавил темп.
Беготне подходил предел.
Школьные экзамены меня не волновали совершенно. Раньше, бывало, они отвлекали, мешая заниматься подготовкой и репетициями «Алых парусов», но постепенно все мои важные дела вошли в колею. Ответственность по-прежнему лежала на моих плечах и ощутимо давила, пригибала к земле, но вот грузом забот я поделился, не скупясь: Танева, Афанасьев, Пухначёв, Бадхен, Бубликов – все впряглись в общий воз. Звонили вечерами, докладывали об успехах, вносили «рационализаторские предложения», генерировали идеи или просто решали поболтать.
Сенчина однажды даже спела куплет новой песни – трубка звенела чистым, ярким голосом, – а потом спросила, хорошо ли на душу ложится. И я честно ответил, что «реально хорошо! Моя мама и вовсе заслушалась – стоит в дверях на кухню, передник комкает, а глаза печа-альные…»
Конечно, волноваться буду, пока не закончится праздник, вплоть до утра следующего дня после выпускного, но уже сейчас, сегодня, паники во мне нет. Зато медленно нарастает, крепнет ощущение – всё у меня получится. Должно получиться. Строго обязательно, как Тыблоко выражается.
Само собой, мою зыбкую уверенность то и дело размывают тревоги, но куда ж без них? Слишком широко я размахнулся, и страх опозориться преследует меня. Но, пожалуй, это и к лучшему – когда держишься в напряжении, есть хоть какая-то страховка. Ведь всё время прокручиваешь в уме «праздничные мероприятия», следишь, не забыл ли чего, всё ли учёл… позаботился… согласовал… выбил…
Взбежав по ступеням крыльца, я огладил слегка выцветший вымпел с журавлём, и лязгнул ключом. Лето уже, а меня в клуб месяц не заносило…
Притворив за собою дверь, я зашагал по гулкому коридору. Форточки закрыты наглухо, но стоячий воздух затхлостью не отдает – «выдышать» не успели, а приточно-вытяжная вполне себе функционирует. И тишина…
Только простенький, исшарканный паркет поскрипывает под ногами, да в санузле капает вода из плохо закрученного крана – звучно капает, с точечным плеском.
