Петля - Олег Дмитриев
— Хорошо. То есть плохо, наверное, но уже не важно. Доведи ей, Стас, как-нибудь скучно и доходчиво, как ты умеешь, что названивать мне смысла нет. Прошлого не воротишь, — сказал я. И опять едва не выронил только что взятую в руки чашку. Вдруг поняв, что фраза эта очень тревожная в обоих случаях, и если считать её правдивой, и, тем более, если нет.
— Так, — привычно ответил и не менее привычно кивнул он.
— Я так понимаю, помимо того, что отделку и айтишку мы Славику не отдадим, можно и в обратную сторону сыграть? Сразу говорю: мне от него, падлы, ничего не надо вообще. Но если они с папаней будут знать, что нас стричь — самим стриженными остаться, то, может, и отстанут?
— Говорят, старший Откат на младшего так орал, что скорую вызывали. Кому именно — пока не выяснил, но, по слухам, у Леонидыча на будущий год были большие планы на тебя и на агентство. Выборы же, — начал Иваныч под согласные кивки Стаса. — И тут на́ тебе: родной сынулька-кровиночка всё похерил. А там ведь из столицы будут спрашивать и проверять, им на здешних плевать три кучи, и на всю их родню тем более. Ходят слухи, что Слава имеет равные шансы поехать или на океан тёплый, чтоб здоровье поправлять вдали от Родины и папы, или в Вышний Волочёк, с глаз долой, из сердца вон. Формально — комбинатом руководить, а по факту — на лесоповал.
— Я бы океан выбрал. Лесоповал, конечно, в плане физкультуры тоже очень хорошо, но есть пара нюансов, — задумчиво проговорил я.
— Точно. И комары, пара миллиардов, — серьёзно кивнул Иваныч. — Да злые, как собаки. Я рассказывал, как мне приятелю слепень ключицу сломал?
— Было дело, — усмехнулся я. Историю о том, как он прихлопнул слепня на плече у друга, мы слышали раз триста. Только весло, которым был убит кровопийца, в разных версиях оказывалось то деревянным, из доски-сороковки, то дюралевым, от байдарки.
Мы посидели ещё около получаса, но оставшаяся часть совещания была больше похожа на обмен слухами и воспоминаниями. И меня не покидало ощущение того, что оба они, и Стас, и Иваныч, смотрели на меня как-то радостно. Как на друга, что пошёл на поправку после тяжкой болезни. Тот, за которого они долго переживали, но ничего не могли сделать, кроме того, чтобы дождаться исхода. И вот кризис миновал. Сделав Петлю обратно.
В окнах, выходивших на проспект, горел приглушённый свет. Сын, наверное, читал или смотрел кино. В комнате, которая раньше была моей. Я чаще всего читал. В книжках было интереснее и гораздо спокойнее, чем за окном. Даже в самых страшных.
Зайдя во двор, увидел, как моргали голубоватым родительские окна. Мама и папа всегда по вечерам смотрели телевизор вместе, и привычно выключали свет в комнате, чтобы «не садился кинескоп». То, что в телевизорах давно не было кинескопов, им ничуть не мешало. Наши люди не из тех, кому мимолётные новшества прогресса могут сломать старые привычки, отточенные десятилетиями.
Я открыл дверь своим ключом, привычно придерживая ручку, чтобы не звякула. Вошёл в тёмную прихожую. И увидел ботинки отца, с каблуками, стёсанными с внешней стороны, и сапоги мамы, у которых «пятки» были стоптаны внутрь. И рядом какие-то модные кроссовки сына, похожие на яркие лапти. И осел на пуфик у двери. Пытаясь сморгнуть слёзы. Потому что в доме пахло шарлоткой, маминой, с корицей. Слева было тихо, и только мягкий оранжевый свет пытался пробраться из-под высокой белой двери из комнаты сына. И моей. А справа звучали голоса. Один высокий, шёпотом, а второй низкий, но слова были неразличимы. Я поднял руку и укусил себя за правую кисть, едва не порвав сухожилие указательного пальца. Было больно. Снаружи. Но невозможно, небывало хорошо внутри. Чудо? Пёс с ним, пусть чудо. Пусть иллюзия, миф, морок, какой-то альтернативный слой одного из триллионов слоёв пространства вариантов. Но я был именно в нём. И я был счастлив, как никогда.
— Лен, гляди-ка, сын пришёл! И сидит впотьмах, как сыч, глазами хлопает. Ты выпивши, что ли, Миш? Эй, да что с тобой? — с каждой следующей фразой из голоса отца пропадал юмор, сменяясь настороженностью. Выскочила из комнаты мама.
— Миша, Миша! Ты что? Ты не заболел? — она во всей возможной и доступной возрасту поспешностью подбежала ко мне. И положила ладонь на лоб. Заглядывая в глаза с привычной тревогой.
Я резко закинул голову, чтоб не дать выкатиться слезам. И долбанулся затылком о стенку прихожей.
— Сын! В чём дело⁈ — от такого голоса отца, бывало, массовые драки прекращались. И начинались. Цеха начинали и заканчивали работу.
А я не мог сделать ничего. Ни встать, ни обнять их, ни объяснить, что со мной. Ни им, ни себе. В моей жизни никогда не было столько счастья разом. Именно мне — и так много.
— Бать, ты чего⁈ — сын подлетел под рукой мамы, правой рукой тут же скользнув к шее под челюстью и положив два пальца на сонную артерию, а левой обхватив запястье.
Он поступал в Первый Мед, на доктора. И в том, что он точно поступит, моих и Стасовых заслуг не было. Ну, может, кроме какой-то административно-бюрократической хреноты. Но он об этом никогда не узнает. Зачем?
— Что с рукой, пап? Дед, неси перекись и бинт! — ох, а голосок-то в деда, ты смотри. А раньше, бывало, то тянул по-пижонски, молодёжно-манерно, то через губу говорил, вроде как одолжение делал. Молодость, куда деваться, сам таким был, да кабы не хуже ещё.
— Так, ша! — вернулась ко мне способность говорить. И дышать. — Отставить перекись и бинт. Мама, вставай, береги колени, Петя, помоги бабушке. Ставим чайник. Надо бы кофе попить срочно.
— С коньяком? — эту шутку папа знал. Он её, кажется, и придумал.
— Без! — привычно-решительно отрубил я.
— Без коньяку? — будто бы даже огорчился он, продолжая семейную хохму, которую знали отлично и его жена, и внук.
— Без кофе!
Мы сидели за столом на кухне, под большим жёлтым абажуром. С которого
