Петля - Олег Дмитриев
Холодильник, будто сочувствуя, вздохнул и заурчал что-то, кажется, неодобрительное. Он был старше меня лет на десять или вроде того. Но работал исправно. И на тот немецкий гроб, который занял его место в моём прошлом настоящем был не похож. И слава Богу. Слава Богу…
— Спасибо, родные мои. Спасибо, что не стали ни жалеть, ни отговаривать, — только и смог сказать я.
— Ты взрослый мальчик, чего тебя отговаривать, — отец развёл руками, а мама и сын кивнули согласно. — А жалеть надо слабых, Миша. И я, честно говоря, рад, что ты наконец-то перестал сам себя жалеть, штопаный рукав. Есть поговорка такая: «Бог терпел и нам велел». Я, как ты знаешь, во все эти божественные штуки не сильно верю. Но книжки читал. И нипочём не поверю, что Он создал людей по образу и подобию Своему для того, чтобы они сами себя жалели. Уж не знаю, с кем и о чём ты там в своей поездке говорил и советовался, но, кажется, помогла она тебе. И это главное.
Я кивнул молча. Снова кругом прав был папка. Вот только помогла поездка не мне одному.
Мы пили чай, угощались маминой шарлоткой, которая встала было у меня поперёк горла, да так, что отец и сын по очереди хлопали меня, закашлявшегося, по спине. Вкус, тот самый, из детства, вызвал резкий судорожный вдох. Но прокашлялся. Обидно было бы вот так по-глупому задохнуться от нежности, конечно. Мы говорили обо всём: и про Петькины приключения в учебной части, и про то, какие цветы уже расцветают в Крыму. Родители снова отказались от предложения перебраться в тёплые края, как всегда. А потом мы разошлись по комнатам спать. Сын уступил мне кровать, раскатав на полу старый полосатый матрац, один из тех, что всегда доставали из кладовки, когда приезжали гости или родня с ночёвкой. И засопел на нём, укрывшись клетчатым пледом. Тем самым, под которым так любил сидеть с книжкой я.
А Миха Петля, Михаил Петрович Петелин, лежал и разглядывал старую лепнину на старом потолке старой квартиры. В соседней комнате спали мои старые родители. Старые, но живые. Вчера я перестал быть сиротой. И по-прежнему не мог в это поверить.
Свет, проникавший в комнату с высоким белым потолком, окрашивал последние картины сна в розовый и жёлтый. В этом сне мы сидели на «нашем» месте, крошечном пляжике на берегу, чуть ниже по течению того места, где в Волгу впадала Тьма. Место это нашли мы с Кирюхой, и как-то одинаково «прикипели» к нему, приезжали туда и летом, и зимой. До детству-юности катались на автобусах до Ширяково, а дальше пешочком, через лес, вдоль берега извилистой речки. Потом уже на машинах. Сперва нас привлекали страшные сказки про привидений и призраков мёртвых монахов, которых мы наслушались в пионерлагере. Потом мрачная и потусторонняя атмосфера реки с демоническим названием Тьма, что несла свои непроглядные во́ды сквозь непролазные дебри. А потом просто нравилось тихое и уединённое место, с которым было связано столько детских воспоминаний. Вон там я подвернул ногу, и Кирюха только что не на плече меня тащил до остановки. А вон там ему на голову упала вершинка сухой ёлки, которую он раскачал слишком сильно, намереваясь натрясти хвороста для костра — нижние сухие ветки давно были обломаны до трёхметровой высоты. Нами же. Я тогда накладывал ему швы, потому что рассечение показалось слишком большим и кровило не переставая. Он громко матерился и уверял, что сломает мне все пальцы, а потом тоже чего-нибудь зашьёт. Но терпел. Мы в нашем детстве и юности много чего умели: пальцы выбитые вправлять себе и другим, раны промывать и зашивать, костры разводить и шалаши строить. Вон там, под берегом, последний и стоял, пока по весне разливом не смыло-унесло.
На песке, бело-жёлтом, солнечном, лежали пледы. А на пледах — Кирюха, его Танька, я и Света. И когда я проснулся, то долго не мог определиться, куда же мне хотелось сильнее — в сон или в явь.
По квартире гуляли звуки и запахи. Квартира была живой. Пахло крепким кофе, который так любил отец, и мамиными гренками, которые любили все. А ещё, кажется, гречневой кашей с молоком. Господи, как давно я её не ел! Не знаю, кто придумал наливать в кашу молоко, превращая гарнир в нечто среднее между похлёбкой и десертом, но это же просто восторг! Сладкая, с жёлтыми бисеринками растопленного сливочного масла, горячая, м-м-м… Нет, пожалуй, явь сегодня победила. Но насчёт того, как сделать так, чтобы на берегу возле устья Тьмы снова оказалось четверо живых и счастливых людей, я поклялся себе подумать очень серьёзно.
Завтрак в кругу семьи — это не просто приём пищи. Это чудо. Это роскошь, не доступная многим. Очень жаль, что понять это получается чаще всего тогда, когда уже поздно понимать. Когда за столом слишком много свободного места. Но сегодня было не так.
Мама суетилась, подкладывая на блюдо горячие гренки, разлетавшиеся мгновенно, не успевая остыть. И она улыбалась точно так же, как давным-давно в деревне, а потом в Бежецке. На любой кухне любого дома женщине приятно, когда то, что она приготовила, едят так, как ели мы. Её муж, сын и внук. Три Петелина, Петя, Миша и Петюня. Любимый и два дитятка. А мы не успевали даже похвалить её завтрак. Потому что, во-первых, нельзя разговаривать с набитым ртом. А во-вторых, кто не успел рот набить — тот идёт голодным на работу, в школу или в садик. Так у нас было принято.
— Ну, какие планы на сегодня? — всё точно так же, как было. Как должно было быть. После первого глотка кофе отец начинал, как в шутку называла это мама, «планёрку».
— Я на рынок собралась, — так же привычно начала она. — Хочу котлет на ужин накрутить, а на обед будет борщ.
— Петь, прокатись с бабушкой, — кивнул я сыну.
— Рому дашь? — только и уточнил он.
— Бери, во дворе стоит, ключ под зеркалом. Только полный не загружай, — это была семейная шутка, очередная. Ясно было, что бабушка вряд ли затарит пикап на все две тонны.
