Тренировочный День 13 - Виталий Хонихоев
— А где переводчик? — спросила Каримова.
— Переводчик будет предоставлен на матч. До матча — необходимости в контактах нет.
— Но если нам нужно что-то купить… — это Рахимова, «Газель», звякнула браслетами.
— Всё необходимое есть в гостинице. Питание трёхразовое, в столовой на первом этаже. Расписание на двери.
Виктор, стоявший у самой двери, шагнул вперёд.
— Товарищ Курников, — сказал он, и голос его звучал мягко, примирительно. — Может, разрешим девочкам хотя бы по окрестностям пройтись? Воздухом подышать, ноги размять после дороги. Всё-таки матч через два дня, им нужно быть в форме… а как быть в форме если даже выходить из номеров нельзя?
Курников повернул голову. Медленно. Как сова, которая ищет свою жертву.
— Товарищ Полищук, — произнёс он, и температура в комнате словно упала на несколько градусов. — Вы отвечаете за спортивную подготовку команды. Я отвечаю за безопасность делегации. Вы делаете свою работу — я делаю свою. Вопросы?
Пауза.
Виктор не отвёл взгляда. Несколько секунд они смотрели друг на друга — тренер и комитетчик, — и воздух между ними словно загустел. Потом Виктор кивнул. Коротко, сухо.
— Вопросов нет.
— Отлично.
Курников снова повернулся к команде.
— Четвёртое. Размещение. Комнаты распределены, список у администратора. Пятое. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в семь. Завтрак с семи тридцати до восьми тридцати. Обед с тринадцати до четырнадцати. Ужин с девятнадцати до двадцати.
Он положил листок на стол.
— Послезавтра — матч. Завтра — день отдыха. Отдыхаем в номерах. Вопросы?
Тишина.
Лиля смотрела в окно. Огни города плыли за стеклом, как светлячки в банке. Такие близкие. Такие далёкие.
— Значит вопросов нет, — сказал за всех Курников. — Свободны. Ключи у администратора.
Девушки начали выходить из номера — молча, одна за другой. В коридоре было прохладно и тихо. Где-то внизу, в холле, тикали большие напольные часы. Лиля вышла последней. В дверях она обернулась — Курников уже сидел за столом, перебирая бумаги. Стопка паспортов лежала рядом с его локтем, аккуратная, ровная. Скучная и безнадежная, почти как он сам.
* * *
Номер 314 был на четверых — и по советским меркам это был практически люкс. Две широкие кровати, не двухъярусные нары, а нормальные, с деревянными спинками и пружинными матрасами, которые не скрипели при каждом движении. Постельное бельё — белоснежное, хрустящее, пахнущее чем-то цветочным. На каждой кровати — по два пухлых одеяла в пододеяльниках с вышитым логотипом гостиницы.
У окна — письменный стол из настоящего дерева, не из прессованных опилок, а из чего-то тёмного, полированного. На столе — настольная лампа с абажуром из матового стекла, пепельница, блокнот для записей с тем же логотипом и два карандаша, остро заточенных. Рядом — телефонный аппарат, бежевый, с крутящимся диском.
Шкаф — встроенный, с зеркальной дверцей во весь рост. Внутри — деревянные плечики, не проволочные, а настоящие, и даже пахло кедром. В углу — кресло, обитое тёмно-зелёным велюром, с подлокотниками и маленькой подушечкой.
Но главное — ванная. Отдельная. С дверью. С белой кафельной плиткой, большим зеркалом, раковиной на фаянсовой ножке и — невиданное дело — феном для волос, закреплённым на стене. И полотенца, пушистые, в три ряда на хромированной сушилке.
— Классно, тут фен есть! — Алёна Маслова стояла в дверях ванной. — Прямо в номере бесплатный фен! А вы видели маленькие кусочки мыла и маленькие зубные щетки! Знала бы, так свою паковать не стала бы.
— Это Прага, — сказала Маша Волокитина, раскладывая вещи в шкафу. — Заграница.
— Ты так говоришь, будто каждый день такое видишь. Я вот в первый раз… я мыло это мылить не буду, с собой заберу…
За окном — вечерние сумерки, живые и теплые: светились окна соседних домов, мерцали вывески магазинов, и где-то далеко, за крышами, золотились огни Пражского Града. Шторы — плотные, с подхватами, а тюль — тонкий, почти невесомый.
Лиля Бергштейн сидела на подоконнике — широком, как скамейка, обшитым чем-то мягким. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела на город. Улица внизу была вымощена брусчаткой, фонари отбрасывали на неё мягкие жёлтые круги, а на углу виднелось кафе с красной маркизой и столиками на улице — пустыми сейчас, но всё равно такими европейскими, такими… настоящими.
— Смотрите, там кафе, — сказала она. — Прямо на улице столики стоят. Можно просто сесть и кофе пить. Представляете? Сидишь себе на мощеной улочке…
— Ага, — отозвалась Алёна, всё ещё разглядывая фен. — А ещё там наверняка пирожные продают. И мороженое. И…
— Маслова, хватит себя накручивать. Лучше вещи свои распакуй. Разместимся — пойдем к Каримовским… поговорить. — обрывает ее Маша: — ты чего мороженого не ела? Или пирожного? У тебя щеки скоро из-за спины видно будет.
— Злая ты Машка. Не буду я с тобой разговаривать.
— Да? — Маша отрывается от своего чемодана и смотрит на Маслову с интересом: — да ты же лопнешь, Вазелинчик.
— Я буду с Дуськой говорить, вот! С Дульсинеей Тобосской!
— Пожалуйста не называйте меня так. -отзывается Дуся Кривотяпкина со второй кровати у окна. Она не распаковывала вещи, не разглядывала ванную, не охала над феном. Просто сидела, привалившись спиной к изголовью, и смотрела куда-то в пространство. Лицо — непроницаемое, с этим её вечным пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке.
— Хорошо, значит будешь Евдокия, — сказала Алёна. — Ты чего такая смурная? Ты хоть фен видела? Прямо в стену встроен! Видимо, чтобы не утащили… хм… а неплохой такой фен. У кого кусачки есть?
Дуся перевела на неё взгляд.
— Лучше не надо. — сказала она: — перед выездом персонал все проверит. Мыло и прочие расходники можно взять, даже полотенца можно, если приспичит. Пепельницу там… но фен точно не дадут украсть.
— Ты-то откуда знаешь? — прищуривается Алена Маслова: — ты чего, уже останавливалась в таких гостиницах? Ты же вроде из деревни откуда-то… у вас такие отели там есть?
Пауза.
— Нету, — сказала Дуся ровным голосом. — И правда, откуда мне знать. Я же из деревни. Под Архангельском деревня моя где-то.
— Серьёзно? — Алёна плюхнулась на кровать рядом с Лилей. — Ты что, правда из деревни-деревни? Где коровы и всё такое? У нас Маринка Миронова деревенская!
