Легализация - Валерий Петрович Большаков
Шамир усмехнулся: «Худоба!»
С сомнением глянув на тонконогий стул, он опасливо присел, кивая связному.
– Надо что-нибудь заказать… – неуверенно проговорил Фима, оглядываясь на жующих посетителей.
– Да, – согласился Эфраим, – не будем выделяться. Возьми и на меня, чего попроще… Не знаю… Макароны, котлетку или две… – на вопросительный взгляд Вайзеля он усмехнулся: – Знаешь, я за жизнь столько свинины навернул, что… Тащи, что есть!
Простенькое яство пришлось Шамиру по вкусу. Макароны не слиплись в слизкую серую массу, а в котлетках, обсыпанных сухарной крошкой, хоть и чувствовался хлеб, но мяса хватало.
– Что по теме «Машиах»? – выговорил он, расправляясь с макаронными изделиями. Неужто «аль денте»? Надо же…
– Особо… – затянул Вайзель. – Ничего нового. Однако Соколов матереет и набирает вес. Я даже подумал… А случайна ли его известность?
– Хм… – промычал Эфраим, с интересом взглядывая на Фиму. – Полагаешь, это… как бы система защиты?
– Да… – вымолвил Фима с остаточным сомнением. – Соколов работает на Министерство обороны – это прозвучало в какой-то телепередаче… На космос, на Госплан… То есть, он действительно сильный математик, и у него блестящая будущность. Ну, и зачем тогда целый год терять, доказывая теорему Ферма? Чего для? Ради славы? Т а́ к ведь получается?
– Очень даже может быть… – медленно протянул Шамир, накалывая последний кусочек. – Ты имеешь в виду, что этот фактор может затруднить эксфильтрацию… э-э… «Сенатора»?
Вайзель ехидно улыбнулся, незаметно оглядев кафе.
– Будь проще, хе-хе! Эксфильтрация… Обычное похищение! Но… Нет, меня смущает другое. Лично я верю в «ленинградского пророка». Знаю, что он есть! И пускай озабоченные раввины спорят, течет ли в его жилах кровь Давидова, меня не интересуют все эти религиозные извраты да выверты. Я хочу понять, на того ли мы ведем охоту! «Сенатор» и этот мальчик, Андрей Соколов – один и тот же человек? Или у нас в запасе сплошь рассуждения, а доказательств – с воробьиную погадку?
– Фима, пусть тебя не волнует этих глупостей! – ухмыльнулся Эфраим, сыто рокоча. – Это не наш уровень – и слава богу. – Его взгляд обрел цепкость. – Из твоей записки я понял, что возникла проблема…
Вайзель крякнул и сморщил лицо.
– «Пастор» объявился, – сообщил он вполголоса. – Звонил вчера. Сказал, что видел тебя – и хочет поговорить…
– Перебьется! – буркнул Шамир. – Послезавтра я вылетаю в Вену, и меньше всего хочу запачкаться, общаясь с этим уголовником! Вот что… Пока не забыл. Насчет эксфильтрации… Американцы планируют ее на лето, а мы обкатываем одну идейку – перехватить объект, пока цэрэушники будут отвлекать на себя оперов из КГБ!
– Ого… – уважительно вымолвил Фима. – Лихо!
– Стараемся! – фыркнул Эфраим.
Обсудив детали и даты миссии, оба с облегчением откинулись на фанерные спинки.
– Последний вопрос… – с запинкой выговорил Вайзель. – Как, все-таки, поступить с «Пастором»?
– Убрать! – отрезал Шамир.
Вторник, 15 мая. Ближе к вечеру
Ленинград, Измайловский проспект
Сегодня у парадного реяла всего одна девица. Она выглядела до того робкой и несчастной, что я сжалился над нею и расписался на обложке «Смены». Судя по дырочкам, журнал стяжали из библиотечной подшивки…
На что только не пойдешь, чтобы стать ближе к кумиру и причаститься его славы!
Отмахивая портфелем, я взлетел на этаж и торопливо перешагнул порог. Папа уже был дома, а вот мамин плащик не обвисал на вешалке. Ну, и ладно…
Скинув туфли, я мигом подцепил тапки и сунулся в комнату – по телику шли вести с полей.
Отец, развалившийся в кресле, улыбнулся, зубасто расщепляя бороду:
– Эк тебя разобрало… Поешь. Трансляция минут через десять.
– Успел! – отзеркалил я его улыбку, и метнулся на кухню.
Суп с фрикадельками даже разогревать не стал. Съел, какой томился в кастрюле – едва теплый. А сырничек, обильно умастив сметанкой, смолол без спешки. Правда, стоя, как на фуршете – томительное нетерпение не отпускало.
«Международное совещание по экономической взаимопомощи и сотрудничеству» начало свою работу еще в десять утра, но прямой трансляции не велось – наверное, отдельные темы обсуждались в закрытом режиме.
И нынче полстраны дожидается, когда же часики натикают полшестого – и выйдет спецвыпуск новостей, тезисная выжимка «GreatSummit», как выразился «Голос Америки». Ну, так даже лучше, шесть часов прямого эфира я бы не высидел…
Хотя понятно было, что Большое Совещание всего лишь торжественный финал, а ту огромную закулисную работу, длившуюся с самой зимы, никто нам не покажет. Еще Брежнев был жив-здоров, а министры и генеральные директора, дипломаты и партийные деятели уже резво сновали между Москвой и Берлином, Москвой и Прагой, Софией, Будапештом, Гаваной…
Однажды в новостях мелькнул озабоченный Фидель, а уж Милевский светился регулярно. За три месяца военного положения всё в Польше более-менее утряслось. Рядовые поляки, напуганные беспределом, шарахались от оппозиции, как интеллигент от гопника, а «партийный бетон» затеял перерегистрацию членов ПОРП, да не простую, а с элементами чистки от «чуждых элементов»…
…Из комнаты донесся державный наигрыш «Интервидения», и я живо составил компанию папе.
– Все решения давно приняты… – благодушно проворчал он.
– Но мы-то не знаем, какие! – подхватил я.
– Так именно!
И вот динамики передали глухой шум Дворца съездов – тысячи людей в огромном зале устраивались, переговаривались, азартно спорили, жестами помогая речи. Интересно, что задник на сцене оставался прежним, со знакомым профилем Ленина, но вот обширного президиума не стало – даже члены Политбюро пересели в первые ряды. Один этот демократический «неформат» возбуждал любопытство.
Многоязыкий говор, что накатывал волнами, неожиданно стих – и разошелся бурными аплодисментами. На сцену поднялся Громыко в синем костюме, с галстуком в тон, а выглядел Андрей Андреевич как всегда – деловитым и слегка нахмуренным, словно чем-то недовольным. Заняв трибуну, он спокойно оглядел зал, и ряд микрофонов донес его глуховатый голос:
– Товарищи! Мы решили упростить наше совещание, лишить его внешней торжественности, хоть это и нарушает давние традиции. Зато позволяет сосредоточиться на деле. Да и праздновать пока что нечего. После многих встреч, после долгих и упорных согласований и корректировок, мы выработали план преобразований, который, с чьей-то легкой руки, уже прозвали «планом Косыгина»… Что ж, соглашусь! – вскинув голову, генеральный секретарь выпрямился, и как будто подрос. – Действительно, Алексей Николаевич был единственным из советского руководства, кто всю жизнь пытался развивать, совершенствовать управление народным хозяйством. Если грубо и зримо, не обращая внимания на многие тома обоснований и расчетов, то «план Косыгина» представляет собой список мероприятий, расписанных по годам. Ответственные лица назначены, средства выделены. Но теперь перед нами встает куда более сложная и ответственная задача – претворить принятые решения в жизнь! Скажу пару слов лишь о тех из них, к
