Легализация - Валерий Петрович Большаков
В шестом часу Яся с Кузей взяли паузу и удалились на кухню. Вскоре там загулял оживленный разговор, а я, пользуясь случаем, склонился к Томе.
– А что тебе Кузя наговорила? – шепнул я, заранее улыбаясь.
Девушка опустила голову, и застенчиво хихикнула.
– Не скажу! Мне стыдно…
Я не утерпел, и легонько притиснул ее. Тома мигом бросила ручку и порывисто обняла меня, прижалась доверчиво, ласковая-ласковая…
Блаженные минуты невинной близости! Вроде, и губы сохнут, и пульс частит, и рукам воля дана, а ты замираешь, и готов вечность высидеть в неудобной позе, лишь бы ощущать, что вас – двое…
– Андрюша… – сконфуженно позвала мама. Она мялась в дверях, теребя «вафельное» полотенце. – Томочка… Пойдемте ужинать, у нас всё готово…
Воскресенье, 13 мая. День
Ленинград, Инженерная улица
В мае Михайловский сад прозрачен и светел, в нем еще нет потайных уголков, где можно укрыться от любопытных взглядов. Листья на могучих деревьях уже распустились, но зелень их робка и скромна, лишь от голых стволов вытягиваются тени.
И этим обилием солнца пользуется молодая трава – она словно спешит вырасти и загустеть, пока буйная листва не застила небесный свет.
Синтия прошлась по аллее, оглядывая обширный луг, но так и не высмотрела своего «вербовщика». Неторопливо шагая к скамье, откуда лучше всего был виден старинный дуб, она вздрогнула, услыхав за спиной знакомый ироничный голос, выговоривший с ужасным акцентом:
– How do you do, miss Folk?
Вице-консул с достоинством развернулась. Чекист – сухопарый, чернявый и лукавый – вырядился в потертые джинсы, а поверх бледно-голубой фланелевой рубашки накинул пижонскую желтую курточку из хорошо выделанной кожи. Образ вышел явно нездешний, и сбивал с толку.
– I’m fine, thankyou, – чопорно ответила Синти. – And you?
– So-so, – кагэбэшник неопределенно повертел кистью и перешел на родную речь: – Позвольте представиться: Георгий. Можете звать меня Джорджем!
– О, нет! Только не Джордж!
– Согласен, – ухмыльнулся чекист, и сделал широкий жест, поводя рукой в сторону скамьи: – Прошу!
Церемонно присев, Фолк ошиблась, предугадывая дальнейшее поведение Георгия – тот не развалился, закидывая ногу за ногу, а спокойно устроился, облокотившись на скругленную спинку из крашенных реек.
– А вы знаете, как в ЦРУ называли Ленинградский феномен? – сбивчиво выговорила Синти, зорко следя за взглядом русского. И обрадовалась, увидав в его глазах смятение и растерянность.
– Э-э… Я не совсем… – затянул Георгий.
Ощущая нечаянное превосходство, вице-консул коварно усмехнулась.
– Да ладно! Я имею в виду предиктора. Или человека из будущего – была и такая версия. Мы окрестили его «Источником», а нынче нам утвердили иное название – «Слон»! Говорят, сам Фрэнк Карлуччи переименовал тему…
Было похоже, что чекист лихорадочно соображает, как же ему реагировать, и это доставило Синтии массу удовольствия.
– М-м-м… – замычал офицер КГБ. – Так я не понял, Синти… Вы что, согласны сотрудничать с нами?
Отыскав верную, как ему показалось, линию поведения, он вернул обычную самоуверенность.
– А давайте не будем спешить? – мягко улыбнулась Фолк. – Можно же просто так посидеть, потолковать о том, о сём… Зачем обязательно заводить толстые досье и плодить прочие формальности? Видите же, я уже выболтала один из секретов! Хотите еще? Пожалуйста! Со дня на день в Ленинград прилетит новый генеральный консул, Майкл Гривский.
– Спасибо, Синти, – отзеркалил ее улыбку Георгий, – но нам это известно.
– Да? А то, что Гривский – разведчик, и был сотрудником советского отдела ЦРУ[10], – запальчиво выговорила Синтия, – вам тоже известно?
– Были такие слухи, – затянул чекист.
– Фу! Как с вами скучно, Георгий! – вице-консул капризно скривила губы, немного жеманясь.
– А что вы хотите, Синти, на первом-то свидании? – легко рассмеялся русский. – Вот, если мы оформим наши отношения… заведем толстое досье… вот тогда мы оба станем гораздо более откровенны. Не правда ли?
– Я подумаю над вашим непристойным предложением, – манерно улыбнулась Фолк.
Глава 11
Понедельник, 14 мая. Утро
Ленинград, улица Гастелло
У Эфраима Шамира отсутствовали особые приметы – он сам был большой, очень большой приметой. Чуть ли не двух метров росту, с широченными покатыми плечами, шея на которых почти не выделялась, прячась за тремя подбородками, Шамир больше всего напоминал гигантский колобок. Даже громадного размера ножищи, могучие, но короткие, и мускулистые лапищи не исправляли это впечатление.
«Да-а… Не завести мне любовницу… – шутил он, уныло вздыхая и отводя зоркие глаза. – В шкафу не спрячусь – не влезу!»
Правда, все, кто встречал Эфраима на улицах, не отличались наблюдательностью. А ведь могли бы заметить, что его огромное брюхо не колышется студенисто и дрябло, как у всякого толстяка, да и движения у Шамира точные, выверенные – обильная шарообразная плоть «моссадовца» скопила в себе чудовищную силу, непомерную бычью мощь.
Люди недалекие привычно восхищаются львом, грозно рыкающим в саванне, но умный «царь зверей» обязательно уступит дорогу разгневанному буйволу. А глупый…
А глупого бык растопчет или вздернет на рога.
Впрочем, Эфраим, родившийся на Украине, был не прост, сочетая и русскую смекалку, и еврейскую хитрость. Он обожал притворяться этаким добродушным пузаном, неуклюжим увальнем – и враг частенько принимал видимость за действительность. А зря…
…Кряхтя и отдуваясь, Шамир вылез из «Волги» с шашечками, перехватывая насмешливый взгляд таксиста, и недовольно сжал губы – он настолько вжился в роль брюхана, что уже не «отпускал» себя. Да и ладно…
Он в СССР, а не где-нибудь. Стоит ему выйти из образа тучного интуриста, как это вызовет подозрения. Ну, если занудно придираться к словам – может вызвать. Какой-нибудь глазастый парниша из «семёрки» доложит по инстанции, и к «Хейнриху фон Заугеру, гражданину Австрии» присмотрятся внимательней и строже…
А оно ему надо?
Эфраим набрал воздуху в необъятную грудь, чуя слабенький, робкий аромат сирени, начавшей зацветать. Ближе к лету и белым ночам запах станет буйным, переполняя парки и скверы, сквозя по улицам благовонным ветром, но именно сейчас он наиболее приятен, поскольку нежен и едва уловим.
Щурясь, Шамир глянул в ясное небо. Надо же… Всякий раз, бывая в Питере, он заставал над собою скучную хмарь, набрасывавшую на улицы все оттенки серого. Конечно, если подумать, не его это дело – шнырять по советским градам и весям. В «Мецаде» хватает шустрых мальчуганов, но сидеть на одном месте, пускай даже в отдельном кабинете… Вот это точно не его!
Валко шагая, Эфраим выбрался на угол Московского проспекта, и протиснул свое тулово в двери кафе «Роза Ветров»[11].
Хитроумный Фима Вайзель уже ждал его, скучая за отдельным столиком. С виду Ефим Лейбович раздобрел, округлился, но рядом
