Легализация - Валерий Петрович Большаков
Но сегодня я даже рад этому «несправедливому» графику. Ох, и тошно было вчера… Черным-черно. Глядел на мир будто через темное, закопченное стекло.
Не сказать, что страдал. По крайней мере, аппетита не утратил, да и выспался. А что на душе погано… Пройдет. Всё проходит.
Разбередил совесть… Вот и щемит.
Что интересно, в прошлом году, когда я понял, что Гагариным заинтересовались серьезные дяди из ЦРУ, то, хоть и в порыве, но пришел ко вчерашнему своему выводу. Убить.
Передумал, правда. Решил просто удалить дурака, а добро, как это часто случается, обернулось злом.
Забавно…
Когда я заколол Чикатило, то переживания меня не мучали. Разве что опаска жила, не унималась. А не видел ли кто наш «танец с саблями», то бишь с клинком и лопатой? А не наследил ли я?
Но безмотивное убийство чрезвычайно сложно расследовать, и папочка с делом, как правило, ложится в стопку «висяков»…
Главное же в том, что совесть моя была тем летом спокойна. Убив Чикатило, я спас полсотни человек – женщин, мальчишек и девчонок. А вот прикончить бандоса из «Хунты» – я даже имени его не знаю! – было куда трудней. Но он же выследил меня! Всё!
Наглого отрока, обнесшего банду, убивали бы долго и с выдумкой. Даже думать не хочется, какие фантазии пришли бы в голову Горбатому, Хану или Сомосе…
И вот – Гагарин. Живи я на Диком Западе, сделал бы третью зарубку на ореховой рукоятке своего револьвера…
«Но не на скрижалях сердца, совести и прочих высоких материях! – мне удалось жестко скрутить свои рефлексии. – И хватит нюнить! Убил – и правильно сделал! Иван не оставил тебе выбора…»
Аккуратно прикрыв школьную дверь, я устремился к душной раздевалке. С пыхтением одолевая ступени, мне навстречу скакал Паштет.
– Привет, тащ командир! – радостно заорал он.
– Привет, комиссар.
Шлепнув о подставленную ладонь, я ссыпался по лестнице в гардеробную. Еще есть время, до звонка десять минут. Но лучше обождать, чем опоздать…
Тот же день, позже
Ленинград, Измайловский проспект
Громадный куст сирени напротив моего дома сквозил полупрозрачно, хотя и обрастал помаленьку зеленью, а вот бутоны еще даже не набухли. Зато я шагал, весь такой из себя, под сенью девушек в цвету.
– Ничего себе! – ахнула Яся, углядев фанаток у парадного. – И вправду дежурят!
– Думала, я вру? – моя улыбка вышла натянутой.
– Да нет… – смешалась Акчурина. – Просто не ожидала… не думала, что столько! Их там… пятеро, по-моему…
– Ну, вообще-то, у мужчин гаремный склад ума, – сладко улыбнулась Кузя, щурясь на солнце, как довольная кошка.
– Не слушай ее, Андрюша, – быстро сказала Тома, зардевшись, – это она специально!
Наташа крутанулась, омахивая портфелем в вытянутой руке.
– Ну, а как же, Томочка? – рассмеялась она. – Конечно, специально! И во-он те девчонки у парадного тоже тут специально, чтобы охмурить твоего Андрюшу!
– Да ладно вам, – заворчал я миролюбиво. – Лучше, это… Идем на прорыв!
– Надо было еще плакат нарисовать, – не унималась Кузя, – «Руки прочь от Дюши!»
Томочка захихикала, а Ясмина громко прыснула. А тут и мои неофитки явились – не стали теснится в парадном, а высыпали на улицу, беря в окружение и голосисто щебеча:
– Андрей, привет!
– Андрюша, ты вот тут, на журнале, расписался вчера… А напиши еще: «Галине Б.» Ну, пожа-алуйста!
– И мне! И мне! Вот здесь!
– Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Иные поклонницы глядели с неприязнью на поджатые губки Тамары с Ясей, на дерзкую улыбочку Кузи, принимая одноклассниц за моих избранниц, и их свеженькие личики, крепенькие, как зеленые яблочки, наливались спелым румянцем.
«Завидовать дурно!» – подумал я злорадно.
И вот, расточив противниц, передовой отряд 10-го «А» вырвался к лестнице.
– Да-а… – хихикнула Наташа. – Кипучая у тебя жизнь!
– Смешно тебе… – буркнул я. – Так они ж еще и звонят постоянно! И дышат в трубку… Или сразу в любви признаются!
– Поняла, Тома? – молвила Кузя. – Срочно принимай меры!
Наклонившись, она что-то быстро нашептала на ушко Мелкой.
– Дура, что ли… – вытолкнула Тома затрудненно, и удушливо покраснела.
– Да я серьезно!
– Девочки, не ругайтесь! – строго сказала Яся, хотя уголки ее губ подрагивали, срываясь в улыбку.
Дипломатично не вмешиваясь в девичьи разборки, я своим ключом отпер дверь, гадая, дома ли родители. В прихожей у трюмо стояла мама в марокканском халате и расчесывала влажные волосы.
– Здравствуйте! – мажорно заулыбалась Тома.
– Здравствуй, Томочка! – обрадовалась мама. – О, Ясенька! А…
– Наташа, – Кузя потупила свои глазки бесстыжие.
– Здравствуй, Наташа!
– Девчонки помогут мне на письма отвечать, – торопливо объяснял я. – Одному… сама же видела… не успеваю!
– Надо же помочь товарищу, – мило улыбнулась Наташа. – Подтянем неуспевающего!
– Подтягивайте, помощницы! – рассмеялась мама. – Нам уже обещали номер телефона поменять, а то даже ночью звонят! Ох, тапочек на всех не хватит… – захлопотала она, роясь в шкафчике. – Томочка, тебе, может, мои старые шлепанцы дать?
– Ой, конечно! – прозвенела фройляйн Гессау-Эберлейн. – Они мягкие такие, помню…
Поймав значительный Кузин взгляд, я опустил глаза, как стыдливый монашек, и неуклюже развернулся.
– Пойдемте, покажу фронт работ…
Бодро шаркая, девушки в тапочках продефилировали в мою комнату. Увидав два пухлых мешка с письмами, помощницы зависли.
– Ох, ничего себе… – выдохнула Яся. Присев на корточки, она запустила руки в мешок, ошеломленно перебирая шелестевшие конверты.
– Сколько их тут… – впечатлилась Тома, опускаясь рядом.
– Значит, так, – деловито сказала Кузя. – Которые без обратного адреса – в мусор! И… Так… Дюш, нужны ножницы! Лучше парочку ножниц…
Я обернулся мигом, и Наташа вскрыла пухлый пакет.
– Ага! Видите? Какая-то Даша вложила конверт с обратным адресом. Такие складываем отдельно…
– А у меня – вот… – Яся смущенно протянула листок с отпечатком густо накрашенных губ.
– Эти – в мусор. Андрюша! Конверты, бумага, ручки?
Я лихо козырнул и понесся исполнять приказ…
Там же, позже
За два часа девушки расправились с мешком посланий, и накатали сотню писем, если не больше. Я тоже трудился в нашей приятной компании, строча одинаковые ответы, вежливые и короткие, как отказ.
Рядом, забравшись на стул с ногами, корпела Тома, от усердия высунув розовый кончик языка. Яся сидела напротив, старательно отписывая, а Кузя безжалостно потрошила конверты.
Претенденткам на мое сердце доставались от нее весьма хлесткие характеристики: «Откуда, откуда? Ага, Котельниково… Дура полная, деревенская! Новосибирск… А это у нас дура городская. Еще и фотку вложила – годится на доску „Их разыскивает милиция“… О, цветочек из гербария! Мило. Еще б грибов сушеных прислала, дура…»
И за весь этот прекрасный день я не разу не вспомнил о вчерашнем. Мелькали иногда в памяти обрывки цвета дыма и пламени, мелькали и таяли.
