Коммерсант 1985 - Андрей Ходен
В столовой он не мог есть. Котлета лежала на тарелке, тёмно-коричневая, пахнущая железом и старым жиром, с одного бока пригоревшая. Он отодвинул тарелку. Сергей, сидевший напротив, доедал свою порцию с методичной жадностью, но взгляд его постоянно скользил к Максиму.
— Макс, ты как? Бледный, как полотно, — сказал он, наконец, отложив ложку. — Совсем не ешь.
— Голова болит, — соврал Максим. — Давление, наверное. Погода.
— Съешь хоть хлеб. Идиот, с пустым желудком только хуже.
Максим отломил кусок чёрного, липкого хлеба, размял его в пальцах. Мякиш был безвкусным, как вата. Он вспомнил, как вчера Лариса дала ему кофе. Настоящий, молотый. Запах был густым, горьким, живым — прямым отрицанием этого мира серой каши, пустых угроз и тлена. Этот запах теперь жил в нём как обещание чего-то иного.
После пар он не пошёл в общагу. Ноги сами понесли его в парк Маяковского, к той самой скамейке, где всё началось два месяца назад. Снег уже замел следы того декабря, скамейку очистили дворники, но дерево осталось тем же — потрёпанным, промёрзшим насквозь, впитавшим в себя отчаяние того первого дня.
Он сел. Достал пачку «Явы», купленную у спекулянта у вокзала за последние пятьдесят копеек. Дёшево и сердито. Прикурил — первая сигарета за много лет. Дым, едкий и чуждый, обжёг лёгкие, вызвал спазматический кашель. Но он затянулся снова, глубже, пытаясь через физическую боль, через удар по телу, заглушить другую боль — нравственную, разъедающую изнутри.
Волков предложил сделку. Ту самую, которой он боялся с момента появления чёрной «Волги» под окном. Не тюрьма. Не лагерь. Не явное насилие. Соучастие. Стать частью машины, которая давит всех, включая тебя самого, но взамен даёт крышу, паёк и иллюзию стабильности. Стать винтиком, который, вращаясь, помогает перемалывать другие винтики.
Альтернатива? Продолжать балансировать на краю, как он делал до сих пор. С Витькой, с его теневыми, опасными делами. С Полозковым, который теперь знает, что у него есть слабые места, и обязательно ударит по ним. С системой, которая в любой момент может надавить просто потому, что он высовывается, думает не так, дышит громче разрешённого.
И был третий, едва наметившийся путь. Тот, что начал вырисовываться после разговора с Широковым. Легализация. Статья. Кофе-бар. Создание своего, маленького, но легального островка. Но чтобы получить это, нужна была сделка с ректором. С системой другого уровня, но всё той же системой. Тот же компромисс, только в другом кабинете.
Он смотрел на памятник Маяковскому. Суровый профиль, вырубленный из грубого бетона, смотрел куда-то поверх крыш. Кто-то из местных остряков налепил ему на выступ подбородка ком снега, и теперь поэт будто плакал кривой, грязной сосулькой. Поэт, который сначала воспевал систему, а потом понял, что она его раздавит. И разбил себе лоб.
«Не тот путь», — подумал Максим с горькой, беззвучной усмешкой. Разбивать лбы — не его метод. Его метод — выжить. Любой ценой. Но какой ценой?
Он докурил сигарету до фильтра, чувствуя, как горький привкус заполняет всё нёбо. Раздавил окурок о бетонное основание памятника, втирая пепел в шершавую поверхность. Маленький акт вандализма. Бесполезный, но необходимый.
Встал. Ноги были ватными, подкашивались, но он заставил себя выпрямиться, расправить плечи. Решение не пришло. Не было озарения, яркой вспышки. Только холодное, тяжёлое, как слиток свинца, понимание: выбирать придётся. И что любой выбор будет компромиссом. Будет стоить куска души. Вопрос только — какого куска и кому он будет продан.
По пути в общагу, пытаясь заглушить внутренний диалог, он зашёл в «Океан» — не за рыбой, а просто чтобы в толчее, шуме и бытовом абсурде потерять навязчивые мысли. У прилавка с горбушей в маринаде стояла давка. Пожилая женщина в клетчатом берете тыкала костлявым пальцем в запотевшее стеклянное окно витрины:
— Мне того окушка, что левее! Нет, левее! Да не этого, святой-святой, у него жабры какие-то сизые, неживые!
Продавщица, огромная, апатичная женщина в прорезиненном фартуке, испачканном рыбьей чешуёй, вздыхала, полная презрительного стоицизма, и безразличной вилкой ворошила груду серых тел в рассоле.
— Все одного посола, гражданка. Не выставка. Берите, что дают.
— Я тебе не гражданка, я тебе Мария Ивановна сорок лет во Вторчермете проработала! — вспыхнула покупательница, и её голос взвизгнул, разрезая гул зала. — И окунь должен быть с ясным взором! Чтобы глаз не мутный был, а чистый! Я ж не кошкам, людям покупаю!
Максим прислушался к этой ссоре о ясном взоре мёртвой рыбы. Вот она, подлинная жизнь, не абстрактная «система», не геополитика, не идеология. Её проблемы, её накал, её святой и безнадёжный абсурд. Информировать Волкова о «настроениях» в такой среде? Настроение Марии Ивановны было простым и монументальным: она хотела достойную рыбу за свои тринадцать копеек и пенсионную гордость. Больше ей от системы ничего не было нужно. Никаких тайных смыслов, никаких двойных игр. А ему? Ему приходилось жить в мире, где рыба была не рыбой, а валютой, разговоры о ней — шифром, а ясный взор — роскошью, которую могли отнять в любой момент.
Он вышел, так ничего и не купив, с ощущением, что побывал в другом, более простом и более честном измерении. На улице уже темнело. Фонари зажигались с ленивым, шипящим разрядом, отбрасывая жёлтые, дрожащие круги на синий снег.
Войдя в подъезд общаги, он услышал голоса из-за своей двери. Сергей и кто-то ещё. Женский голос. Низкий, внятный, с едва уловимыми интеллигентными нотками. Лариса.
Он остановился в коридоре, не решаясь войти, прислонившись к холодной, шершавой стене. Из-за двери доносились обрывки фраз, приглушённые, но отчётливые.
— …он просто замкнулся после всего этого, — говорил Сергей, и в его голосе слышалась беспомощная защита. — После того как его в партком вызывали, после этого скандала с Полозковым… Он словно в панцирь ушёл.
— Он не должен в нём оставаться, — твёрдо, без сомнений сказала Лариса. Её голос звучал ближе, будто она стояла у окна, глядя во двор. — Они этого и ждут. Чтобы он сломался, закрылся, перестал быть… опасным. Папа говорит, у него настоящий, редкий аналитический ум. Видит структуру там, где другие видят хаос. Такие нужны. Особенно сейчас, когда всё скрипит и трещит по швам.
— А папа твой как? — спросил Сергей, переходя на шёпот.
— Устал. Глубоко. Но держится. Говорит, если этот дурацкий проект закроют окончательно, он хоть диссертацию допишет. Пять лет
