Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров
Сейчас важнее были последствия. А последствия, как я ясно понимал, начинались не с меня, а с неё. Корреспондентка. Профессия с нюхом, отточенным лучше, чем у розыскной собаки. Судя по всему, девчушка почуяла сенсацию и уже мысленно ваяла заголовок.
В моё время — в то самое время, откуда меня сюда выдернуло, журналисты чего только ни вытворяли ради шума. Главное, чтобы заголовок «орал». Жёлтые газетёнки улетали с прилавков, как горячие пирожки на Киевском вокзале. Не важно, правда это или выдумка — важно, чтобы купили.
Я невольно вспомнил, как тогда писали про что угодно. То очередной эстрадный кумир надел трусы с сердечками, и это объявлялось событием федерального масштаба. То в стране «находили» инопланетян с именами, будто у слесаря из сельского ЖЭКа.
Я даже мысленно поёжился. Ведь за подобными байками для их героев часто следовали вполне реальные неприятности.
И вот теперь эта девчонка, похоже, хотела раздуть сенсацию уже из меня. Из человека, который по всем документам должен был состариться, а не перескочить через тридцать лет, как через лужу.
Юная и энергичная пакостница смотрела на меня почти жадно. В глазах горел огонёк, радость охотника, наткнувшегося на свежий след.
Кстати, корреспондентка не просто смотрела — она уже работала. Большой палец быстро скользнул по экрану телефона. Судя по тому, что я увидел на экране — включилась камера.
Ну да. Вот этого мне сейчас и не хватало — внезапной славы на мои седые виски. Судьба, как обычно, шутила без фантазии. В принципе, сам по себе выход на какие-нибудь экраны или ток-шоу меня не пугал. Чего уж там, эго почесать — тоже дело. Против внимания я никогда особо не возражал.
Но в моём случае существовал один нюанс, от которого нельзя было отмахнуться.
Если я, что называется, засвечусь, в какой-то момент обязательно всплывёт, что я — это тот самый капитан второго ранга, который когда-то взорвал боевой катер. Ну а потом исчез из истории не самым удобным для государства образом.
К тому же оставался ещё один вопрос, который пока висел в воздухе, как недопитая рюмка: что вообще было после моей смерти? Как всё это тогда повернули, кого сделали героем, а кого — крайним? Ведь это тоже выплывет, если что.
Значит, нужно было решать проблему напротив меня — с камерой в руке и горящими глазами. И главное — не дать этой девчонке ходу в её начинаниях.
— Внученька, миленькая, — сказал я. — Откуда у тебя снимки дедушки?
— Это… из открытых источников, — выпалила корреспондентка.
Слишком быстро отвечает, зараза — значит, либо врёт, либо недоговаривает. А это уже показательно. Потому что если снимки «откуда-то», значит, кто-то уже полез в моё прошлое…
Девчушка уже собралась говорить дальше, открыла рот, даже вдохнула, но не успела произнести ни слова. В этот момент дверь кабинета участкового резко распахнулась, будто её выбили плечом. Изнутри сразу же хлынули голоса.
— Прошу, выйдите из моего кабинета, — раздражённо говорил участковый.
Голос Халмаева, оказывается, мог звенеть закалённым металлом, да ещё как!
— Семён Алексеевич, вы совершенно зря так поступаете… — попытался возразить полковник.
Нет, рядом с Холмсом он никак не мог выглядеть начальственно.
— На выход! — отрезал майор.
Из кабинета участкового, наконец, вылетел начальник отдела — именно вылетел, по-другому это назвать было трудно. Полковник при этом размашисто хлопнул дверью, да так, что стекло в раме неподалеку дрогнуло и жалобно звякнуло.
На щеках у полкана проступили неровные красные пятна. Верхние пуговицы рубашки он расстегнул — то ли от злости, то ли от внезапной нехватки воздуха, когда разговор пошёл не по его сценарию.
Лицо у Самуиловича было перекошено, и это выражение я уже успел узнать. Ничего хорошего мне это, разумеется, не предвещало.
А уставился он именно на меня. И тут же начал размахивать своими короткими руками, почти завизжал, срываясь на высокий, неприятный тон:
— Сахаров! Небалуев!
Этими двумя оказались дежурный мент с КПП и второй, что стоял у входа в отдел с автоматом и лениво пинал пробку от пластиковой бутылки. Оба тут же сорвались с места и прибежали в коридор, заметно взволнованные. При этом ни один из них не понимал, что именно произошло и с какого перепугу начальник так разорался средь бела дня.
— Самуилыч, что случилось?
— Зачем вызывали?
Они заговорили почти одновременно, перебивая друг друга. Полковник в ответ даже не стал ничего объяснять — он просто ткнул пальцем в меня, как в предмет мебели, который вдруг начал мешать.
— Задержите… этого… этого деда! — продолжал орать начальник, даже не подбирая слов.
Потом он на мгновение перевёл взгляд с меня на ту самую парочку из соцзащиты. Словно проверял: здесь ли они, видят ли и довольны ли тем, как он тут всё раскидал. Этот короткий взгляд сказал мне больше, чем любая фраза.
— Мне он нужен здесь, — процедил полковник сквозь зубы.
Ха!
Вот это, признаться, начинало даже забавлять. Мне вдруг стало по-настоящему интересно, с какого-такого перепуга моя персона прямо-таки не давала покоя этому полковнику.
Ну подумаешь — старик, которого чуть не утянуло в море. Не диверсант и не террорист, с этим мы уже разобрались. А у него я все равно как кость поперёк горла.
Тут, конечно, главное, чтобы подпол этой костью не подавился… Я за свою жизнь уже насмотрелся, чем подобные приступы рвения заканчиваются.
Интерес с примесью личного раздражения и чужих ожиданий — всегда гремучая смесь. Вот и тут сошлись, как лёд и пламень, подполковник и парочка из соцзащиты Не они здесь были фоном — я был для них предметом. А полковник исполнял роль посредника, которому очень не хотелось при этом выглядеть слабым звеном. Сейчас он что-нибудь про меня изобретёт — будет та ещё передача «Блеф-клуб».
Корреспондентка, кстати, ненадолго притихла. Видимо, напор полковника выбил её из рабочего ритма. Она стояла, хлопала глазами, сжимая телефон, и ждала, куда качнётся ситуация.
Два дежурных сначала замялись. Переглянулись, но затем всё-таки двинулись в мою сторону. Арестовать меня, что ли, собрались подлюки?
Вообще вся эта история пахла откровенным беспределом средь белого дня. Неужели времена не изменились, пока я плавал в море, и вокруг до сих пор те самые лихие девяностые? Но у того времени была своя честность: тогда и не делали вид, что всё происходит «по закону».
Смотрели тебе в глаза и прямо говорили: да, делаю, потому что могу.
Так, а что же теперь? На права и обязанности напирать? Что-то мне подсказывает, что это
