Режиссер из 45 III - Сим Симович

Глава 9

Утро на вилле в Бабельсберге началось не с привычного скрипа половиц или отдаленного гула моторов, а с запаха. Это был аромат, настолько чуждый Берлину сорок седьмого года, что Владимир Игоревич Леманский, проснувшись, несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь понять, не снится ли ему кондитерская на Тверской или бабушкина кухня. Пахло ванилью. Настоящей, сладкой, дурманящей ванилью, смешанной с теплым духом дрожжевого теста и чем-то мясным, пряным.

Режиссёр откинул тяжелое шерстяное одеяло и сел на кровати. В комнате было свежо — за ночь дом остыл, но солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, был по-весеннему ярким. Январская хмарь, висевшая над городом неделю, наконец отступила, уступив место морозной ясности.

Спустившись вниз, Леманский обнаружил на кухне картину, достойную кисти голландских мастеров, если бы те писали соцреализм. В центре композиции, за огромным, посыпанным мукой столом, восседал Ганс. Мальчишка, чье лицо еще вчера было перемазано угольной пылью, теперь был белым от муки. На носу у него красовалось белое пятно, а глаза сияли азартом. Рядом с ним, засучив рукава гимнастерки до локтей, стоял монументальный Степан.

— Не так, боец, — наставлял оператор, держа в огромной ладони крохотный кружок теста. — Ты его не души, ты его лепи. Нежно, но уверенно. Края защипывай так, чтобы ни одна молекула фарша не убежала. Это тебе не кирпичи класть, это стратегия. Пельмень — он герметичность любит.

— Герметичность, — серьезно повторил Ганс сложное русское слово, стараясь скопировать движения Степана.

На другом конце стола хозяйничала Марта, костюмерша. Эта полная, уютная женщина, которая обычно ворчала на складки в костюмах, сейчас была в своей стихии. Она раскатывала тончайшее, прозрачное тесто для штруделя.

— Доброе утро, Владимир Игоревич! — прогудел Рогов, который стоял у плиты и следил за кипящей водой в огромной кастрюле. — А мы тут, понимаешь, решили устроить день кулинарной дружбы. Я раздобыл муку и немного мяса у интендантов, а фрау Марта принесла заветный пакетик ванилина. Хранила его всю войну в медальоне, представляешь?

— Доброе утро, — улыбнулся Владимир, чувствуя, как отступает напряжение последних дней. — Я смотрю, у вас тут цех открылся.

— Интернациональная кухня, — гордо заявил Степан. — Мы их учим сибирские пельмени лепить, а они нас — яблочный штрудель крутить. Ганс, смотри, у тебя «ухо» разлепилось. Брак в производстве!

В этот момент дверь, ведущая из холла, открылась, и на пороге появилась Хильда.

Разговоры на кухне смолкли. Даже Рогов перестал греметь половником.

Она была в платье. В простом, темно-синем шерстяном платье с белым воротничком, которое Марта нашла в костюмерных запасах студии. Оно было скромным, даже строгим, но после мужского пальто и грубых ботинок, в которых группа привыкла её видеть, Хильда казалась преображенной. Ткань мягко облегала фигуру, подчеркивая тонкую талию. Волосы она убрала в аккуратный узел, открыв шею.

Она замерла под их взглядами, смущенно теребя пуговицу на манжете.

— Марта сказала… Марта сказала, что для следующей сцены нужно платье, — тихо произнесла она, словно оправдываясь. — Я просто примерила.

— Ох, — только и смог выдать Степан, забыв про свой «стратегический» пельмень.

Владимир шагнул к ней.

— Тебе очень идет, Хильда. Ты… ты просто красавица.

Её щеки тронул легкий румянец — впервые Леманский видел на этом бледном лице краски жизни, а не лихорадку голода.

— Правда? — она посмотрела на сына. — Ганс, как я тебе?

Мальчишка спрыгнул со стула, подбежал к матери и уткнулся носом ей в живот, стараясь не испачкать платье мучными руками.

— Ты как мама, — сказал он. — Как раньше. До войны.

Завтрак затянулся на два часа. Это был пир. Пельмени, сваренные в подсоленной воде с лавровым листом, поедались с невероятной скоростью. Немцы сначала с опаской пробовали странные русские «равиоли», но, распробовав сочную начинку, просили добавки. А потом был штрудель — горячий, тающий во рту, с ароматом той самой сбереженной ванили.

— Знаете, — сказал Рогов, откидываясь на спинку стула и расстегивая верхнюю пуговицу кителя. — Если бы политики ели пельмени и штрудель за одним столом, они бы, может, и воевать перестали. Невозможно хотеть убивать, когда ты сыт и пахнешь корицей.

— Это и есть наша задача, Гриша, — кивнул Владимир, глядя, как Хильда вытирает сыну лицо салфеткой. — Показать миру, что запах корицы важнее запаха пороха.

После полудня группа выехала на съемки. Настроение было приподнятым, солнечным, под стать погоде. Но Леманский знал, что ему нужен другой свет. Ему нужен был «синий час» — короткий промежуток времени после заката, когда город погружается в сумерки, а искусственный свет становится теплым и уютным.

Они нашли уцелевшую трамвайную ветку на окраине Панкова. Здесь, среди относительно целых липовых аллей, ходил старый желтый трамвай с деревянными скамейками внутри.

— Задача такая, — объяснял режиссёр Степану, пока Краус и осветители крепили небольшие приборы внутри вагона. — Мы снимаем движение. Трамвай — это ковчег. Вокруг холод, синева, руины тонут в темноте. А внутри — теплый, желтый, электрический рай. Мы не показываем разрушения. Мы показываем, как трамвай плывет сквозь них.

— Понял, Володя, — кивнул оператор. — Буду снимать через стекло. Пусть бликует. Пусть город будет размытым пятном. Главное — лица внутри.

Массовку на этот раз подбирали особенно тщательно. Владимир попросил найти влюбленных. Настоящих. Тех, кто нашел друг друга в этом хаосе. И они нашлись — молодой солдат, потерявший руку, и девушка-медсестра. И еще пожилая пара, которая держалась за руки так, словно боялась потеряться в толпе.

Хильда и Ганс тоже были здесь. Хильда в своем синем платье сидела у окна. Ганс, гордый оказанным доверием, держал хлопушку. На ней мелом было написано: «Сцена 42. Желтый трамвай. Дубль 1».

— Приготовились! — скомандовал Леманский. — Трамвай трогается. Свет внутри — полная мощность.

Вагон дернулся, заскрипел колесами на повороте и поплыл по рельсам. Степан, с камерой на плече, двигался внутри вагона, лавируя между пассажирами.

На улице сгущались синие сумерки. Окна трамвая запотели от дыхания людей.

— Не играйте! — тихо говорил Владимир, идя следом за оператором. — Просто живите. Смотрите в окно. Смотрите друг на друга. Думайте о том,