Легализация - Валерий Петрович Большаков

Ну, это даже мне понятно…

«…Основные причины, приведшие к аварии на ЧАЭС, в пресловутом „план любой ценой“ – раз, убежденности в абсолютной безопасности реакторов – два, отсутствии реальной структуры надзора за безопасностью (в организационно-бюрократическом смысле слова „структура“) – три, и четыре – недостаточном понимании работы РБМК в разных режимах даже у самих конструкторов (не было опытного образца реактора вообще, первый же РБМК строился сразу как промышленный, а его никто не даст ученым для исследований)…»

Я размял пальцы. Вроде не слишком жестко у меня выходит, без обид, но по делу. Sapientisat, как говорится… А слухи, распускавшиеся после «Чернобыля» – про банду идиотов-камикадзе, жавших кнопки то ли наобум, то ли с диверсионными целями – были просто «дымовой завесой». Ею ловко прикрыли системные причины аварии, потому как говорить о них вслух было бы «политически неверно».

В официальной версии, в перечне «неверных действий персонала», часть – просто вранье, часть была запрещена уже после аварии (а на апрель 1986 года такие действия регламентом разрешались!), часть отношения к аварии не имела вовсе, хотя и была нарушением…

Я задумался, поглядывая на часы. Успеваю.

Остался последний, четвертый пункт. Реализуемость. В целом, думаю, понятно… Грозное требование «чтобы все отступления от нормативных параметров пересылались на смартфон директора, а тот мог по скайпу обругать дежурную смену» звучит красиво и правильно, но сейчас, в вяло текущем семьдесят девятом, нереализуемо…

Ладно. Начну с ОЗР…

«…Коснемся момента с оперативным запасом реактивности. На ЧАЭС в 1986 году расчет ОЗР делался отдельным счетным устройством, и процедура расчета занимала 15–20 минут (при этом сбои и неполадки наблюдались вполне регулярно; в регламенте была оговорка о возможности работы при неисправности системы централизованного контроля „СКАЛА“, но не более 8 часов). После аварии добились более оперативного расчета, но возможно ли это на современных ЭВМ? Расчет оперативного запаса реактивности – задача отнюдь не такая тривиальная, как кажется, поскольку на ОЗР влияет не только геометрия самих стержней, но и плотность потока нейтронов в каждой точке активной зоны.

Вторая особенность – время реализации. В частности, с тем же эрбием – необходимо время сначала на проверку на лабораторных образцах, потом на отработку технологии производства, затем на перевод производства на топливо с эрбием, на производство новых ТВЭЛов в достаточном количестве, чтобы заменять их на работающих АЭС… Потребуется пара лет, как минимум.

Третий момент – экономический. Для проведения работ, требующих остановки АЭС, надо заранее предусмотреть на этот же период ремонт и модернизацию каких-либо энергоемких производств, чтобы не возникло заметной нехватки электроэнергии, а значит продукцию этих производств необходимо либо запасти заранее, либо выделить средства для закупки аналогов за рубежом…»

Уже заканчивая письмо, я вздрогнул, услышав лязганье замка. Гулко дрогнула дверь, и по коридору разнеслись девичьи голоса.

Ругаясь шепотом, я живо собрал бумаги и запихал их в портфель. Содрал перчатки и сунул туда же.

«Напугать, что ли?» – подумал мстительно и, крадучись, вышел в коридор.

Перед зеркалом прихорашивалось двое красоток – Маринка Пухначёва и Тома Гессау-Эберляйн. Обе в тоненьких свитерках и коротких юбках, вот только, к сожалению, дефилировать голоногими было явно не по погоде, и девчонки натянули «обтягушечки» – то ли теплые колготы, то ли прообраз леггинсов – да еще и заправили их в войлочные сапожки с вышивкой…

– Ага! – сказал я очень страшным голосом.

Марина взвизгнула, роняя пальто, а Томочка застыла, резко повернув голову – грива темных волос метнулась пружинисто и качнулась обратно. Широко раскрытые глаза глянули без испуга, но смятенно, с опаской и готовностью, и тут же просияли неземным светом.

– Андрюша!

Девушка бросилась ко мне, прижалась радостно, а Марина, краснея, наклонилась за пальто, и смущенно выговорила, разгибаясь:

– Напуга-ал!

– То-то! – фыркнул я, легонько притискивая Тому за плечи. – Будете знать, как гулять одним!

– Мы не гуляем! – возмутилась Пухначёва. – Мы по делу! Да, Том?

– Ага! – охотно подтвердила Мелкая. И она не подняла на меня глаза, как бывало раньше, а просто повернула голову – мы с ней сравнялись в росте.

– Там почты много пришло, – деловито излагала Марина, закидывая косу за спину и поправляя челку. – Из других клубов, тоже, как наш. Целый мешок писем! Даже из Керчи было… Надо же ответить!

– Всё с вами ясно… А Сёма где?

– А мы с ним поругались! – беззаботно ответила Пухначёва.

– Серьёзно? – огорчилась фройляйн, немножко теснее прижимаясь ко мне.

– А! – легкомысленно отмахнулась Марина. – Завтра помиримся!

– Вот видишь, Том, – заговорил я наставительно, – какими жестокими бывают девушки! А бедный Сёма страдает…

– Ничего! – рассмеялась бессердечная Пухначёва. – Ему полезно!

Напевая, она удалилась в общую комнату, а Тома, проводив ее глазами, снова уставилась на меня, чуть отстраняясь.

– Ты только вернулся, да? С самой Кубы?

– Вчера прилетел. – Я мягко улыбнулся. – А ты откуда знаешь про «саму Кубу»?

– А к нам Светлана Витальевна заглядывала, с маленьким! Ну, и рассказала… – фройляйн смешливо фыркнула: – По секрету! А ты… Когда мы тут, в коридоре, стояли… Почему… – Она не стала по-девичьи надувать губы, зато в черных глазах заметался, разгораясь, жаркий опасный блеск. – Почему ты меня… не поцеловал?

Услада мурашками прошла по телу, выступила румянцем – я чувствовал, как затеплели щеки.

– Марины постеснялся! – вздохнул покаянно.

– Но ты хотел? – с ласковой настойчивостью шепнула Тома.

– Очень! – чистосердечно признался я.

Девушка залилась счастливым хрустальным фонтанчиком, и стыдливо опустила вздрагивающие ресницы.

– А Марина знает… – затрудненно выговорила она. – Спрашивала даже, было ли у нас с тобой… что-нибудь…

Тихонько ойкнув, Тома закрыла лицо руками, словно пригашая румянец. Я бережно охватил пальцами тонкие запястья, и переложил теплые девичьи ладони себе на щеки.

– Томочка, ты прелесть! – выговорил задушевно. – Чистейшая!

Из общей комнаты, развеивая романтическую ауру, донесся бурчливый Маринкин голос: «Понаставят тут… Понаставят… А ты убирай за ними!»

– Пойду, помогу! – засмеялась «Мелкая», неохотно освобождаясь. – А ты долго тут будешь?

– Пока не напишу письмо, – сказал я значительно.

– Ой, а я тогда сброшу! – обрадовалась Тома. – Да?

– То-ом! – послышался жалобный зов.

– Бегу-у!

Я вернулся в «библиотеку-лабораторию», натянул перчатки… Пока доставал недописанное послание, листал, да перелистывал, собрался, отрешаясь от земного. И мысль, зудевшая с самого утра, выплыла из тумана сознания, очертилась во всей своей неприглядности.

Кисло поморщившись, я вывел пятый пункт.

'Юрий Владимирович, не можем не затронуть одну очень важную тему. Неприятную тему, но несущую прямую и явную угрозу единству Советского Союза. Имя ей – национализм.

31 мая Политбюро примет решение о создании