Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

В какой-то момент кусты впереди внезапно разошлись в стороны, и они резко выкатились на берег узкой речушки, прямо к небольшому деревянному мостику.

И тут стало по-настоящему весело.

Навстречу им медленно, важно и неторопливо ползла короткая колонна немецких бензовозов.

— Это куда же нас занесло… — мелькнула в голове попаданца крайне несвоевременная мысль.

Три здоровенные машины шли одна за другой. Первая уже почти миновала мост, вторая пыхтела ровно на его середине, а третья только подкатывалась к настилу, поскрипывая и покряхтывая, как сытый зверь.

— Тихо. Сидим и делаем важный вид, — прохрипел Лёха пересохшим от стресса горлом и, подгазовывая, аккуратно съехал с узкой дороги на полянку перед мостом в попытке пропустить немецкую колонну.

Он развернул мотоцикл, привстал и важно махнул рукой, мол — проезжайте.

Но, видимо, судьбе сегодня было скучно, или колонна заправщиков тоже плутала по этому французскому пасторальному пейзажу.

Передняя машина вдруг фыркнула, качнулась и встала, клюнув носом. Из кабины выбрался офицер, радостно улыбаясь, что-то закричал и, размахивая руками, бодро зашагал в сторону мотоцикла самозванцев.

— Ты по-немецки говоришь? — шёпотом спросил Лёха, не поворачивая головы.

— Н-н-не-е-т… — донёсся из коляски ответ, полный концентрированного ужаса.

Лёха выдохнул и выдал всё, что пришло в голову на немецком языке.

— Найн! Цурюк! Шнеллен зи форвадрс!

Офицер остановился, моргнул и недоверчиво уставился на него.

— Вас? Вохин?

— Гитлер капут! — автоматически ляпнул Лёха и тут же мысленно прикусил себе язык уже на середине фразы.

В этот самый момент из коляски раздался странный, тонкий писк — где-то на уровне ультразвука, — сопровождаемый металлическим лязгом.

Пулемётная очередь рванула вверх, ловко распотрошив несколько ворон на ветках дерева у моста, затем метнулась вправо и упёрлась в замыкающий бензовоз. Машина вспухла, словно надутая изнутри, и взорвалась, превратившись в огненный факел.

Затем трасса прошла почти над самой землёй, перечеркнула второй бензовоз от бочки до кабины, и тот расцвёл оранжево-чёрным грибом. Потом очередь почему-то снова взмыла вверх, на секунду уставилась в небо, словно задумавшись, и с деловой точностью вошла в кабину первой машины, превращая её в аккуратный дуршлаг.

Звук двойного взрыва дошёл до участников представления с опозданием.

Немецкого офицера отшвырнуло метров на десять, срывая фуражку и куски формы, и впечатало в траву.

Лёху зверски качнуло, выбило из седла и швырнуло на землю, больно приложив раненой рукой.

Рядом сухо клацнул пулемёт, доев ленту до последнего патрона.

В коляске, крепко зажмурившись, сидела Вирджиния — рыдая, трясясь и пребывая в той стадии истерики, где процесс уже запущен и идёт уверенно и с огоньком.

Лёха лежал на спине, уставившись в небо, где всё ещё медленно и лениво плыли клочья дыма, и пытался понять, что именно болит сильнее — рука или чувство, что жизнь опять свернула куда не туда.

— Ви… — хрипло позвал он, не открывая глаз. — Ты там жива?

Из коляски донёсся судорожный всхлип, затем ещё один, потом характерный звук втягиваемого соплями воздуха.

— Я… я не хотела… — выдавила Вирджиния и тут же разрыдалась снова, уже громче и с надрывом. — Оно само! Я зажмурилась, а оно… а оно стреляло! Не виноватая я-я-я!

— Слава богу гранатометов ещё не изобрели, — мрачно заметил Лёха. — А то бы вся Франция уже взлетела к ебе… в общем высоко в небо.

Он осторожно приподнялся, сел, поморщился и посмотрел на мост. Вернее, на то, что от него осталось. Половина настила горела, вторая дымилась, а речушка под ним весело несла вниз по течению какие-то обломки, явно не предусмотренные французским пейзажем.

— Ви, — сказал он уже спокойнее. — Посмотри на меня.

Вирджиния послушно подняла голову. Глаза красные, ресницы слиплись, каска съехала набок, из-под неё во все стороны торчали те самые тёмные кудри, окончательно разрушая образ грозного воина рейха.

— Ты молодец, — вздохнул Лёха. — Мы живы. Немцы — нет. Если что, то так и выглядит успех.

— Правда? — с сомнением спросила она, доставая фотоаппарат.

— Вот это правильный подход! Где еще ты найдёшь такие кадры? Ваш Голливуд нервно будет курить в углу!.. — он посмотрел на пылающие бензовозы. — Хотя конечно, я предпочитаю заявлять о своём присутствии чуть менее заметно.

За мостом что глухо бухнуло ещё раз — догорала замыкающая машина, и в воздухе пахло так, что сомнений в дальнейшем развитии событий не оставалось.

Вирджиния молча кивнула, всё ещё всхлипывая, но уже собранно щелкая фотоаппаратом.

Лёха осмотрел оставшийся в живых бензовоз и кровожадно усмехнулся.

Через пять минут их мотоцикл дёрнулся, развернулся и, оставив за собой дым, вонь и крайне неловкую страницу истории, скрылся между кустами — ровно туда, откуда они так неудачно и выкатились.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Они успели отъехать от моста минут на десять, когда сзади, из-за кустов и складок местности, глухо бахнуло ещё раз — уже без огня, но с таким звуком, что даже мотор на секунду сбился с ритма.

— Что это⁈ — испуганно спросила Ви, инстинктивно вжимаясь ему в спину.

— Сюрприз для наступающей немецкой армии, — довольно ответил Лёха. — Всего-то верёвочку к двери кабины привязал. А потому что не надо дёргать руками всё подряд! Подумаешь, к верёвочке вашу же немецкую «колотушку» привязал.

— Колотушку⁈ — и так большие глаза Ви заняли пол-лица.

— Граната немецкая, на длинной ручке, у водителя была.

Он хмыкнул, но тут же посерьёзнел.

— Это значит, у нас с тобой минут десять форы от преследователей. Не больше.

Первым делом они избавились от пулемёта. Патронов к нему всё равно не осталось после той самой точной очереди зажмурившегося пулемётчика, а таскать на себе лишний металл сейчас было роскошью. Лёха быстро ослабил крепления, и тяжёлая железяка ушла в кусты с глухим, почти обиженным звуком.

Коляску он тоже снял без особых церемоний — к мотоциклу она крепилась болтами, и открутить их, привыкшим к авиационной технике рукам, заняло считаные минуты.

— Что один человек построил, другой завсегда сломать сможет, — произнёс наш герой, помахивая гаечным ключом, толкая осиротевшую коляску в кусты. Машина сразу стала легче, злее и шустрее понеслась по просёлкам.

Но ненадолго.

Километров через десять впереди внезапно донёсся грохот, затем — стрельба и крики,