Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
— Ну-ка покажи! Надо продезинфицирова… — новоявленный доктор, не сомневаясь, начал задирать край юбки и попытался произвести осмотр пострадавшего сидалища молодой женщины.
— Ах ты! — зашлась Ви, треснув ему по рукам и снова превращаясь в адекватного представителя женского рода.
Кокс ухмыльнулся, спокойно подошёл к сваленным на траве продовольственным запасам, отломил приличный кусок колбасы, устроил его на таком же огромном куске хлеба и протянул Ви.
— Трескай, пока есть возможность!
Кокс, конечно, не отличается хорошими манерами, но он, в общем-то, ничего так… И дети красивые и ловкие будут, отметила про себя Ви. Она вдруг поняла, что не ела с раннего утра, и впилась зубами в восхитительно пахнущий бутерброд. Воды не было, и запивать пришлось белым вином прямо из горла.
— Ну что, товарищ иностранный корреспондент! — к моменту, когда Ви закончила свой бутерброд, Кокс оперативно освободил немцев от поклажи и свалил её в коляску мотоцикла. — Фото для истории. На фоне полного торжества англо-саксонской журналистики над гуннами.
— Не-не-не! — начала сопротивляться Ви, отчаянно качая головой. — Пресса же вне политики.
— Ну-ка иди сюда! — лётчик даже не собирался слушать её аргументы. — Держи. Для правдоподобия.
Он нацепил ей на голову свой лётный шлем, вложил в руки тяжёлый пулемёт, повесил на шею какую-то здоровенную блестящую железяку на цепи и, не слушая возражений, придал разорванной блузке художественный беспорядок, оголив до самых границ приличия её шикарный третий номер, достойный передовицы «Таймс», «Пари Матч» или «Вог». До «Плэйбоя» оставалось ещё долгих тринадцать лет.
— Цыц! Сделай зверское выражение лица. Будто тебе предложили всего десять франков за ночь!
Ви сама от себя такого не ожидала, но от услышанного лицо у неё вышло настолько кровожадным, что фельдфебель, если бы остался жив, немедленно попросил бы пристрелить его ещё раз.
Кокс щёлкнул фотоаппаратом. И ещё раз.
— Джин! Напечатаешь крупно и повесишь в старости на стену в гостиной, чтобы внуки даже не думали спорить с бабушкой и отказываться есть манную кашу, — Кокс снова произнёс какую-то австралийскую ахинею, решила Вирджиния.
И почему-то именно в этот момент Ви посмотрела на Кокса длинным, тягучим взглядом и подумала, что день, кажется, не настолько и плох.
Глава 7
Между линиями фронта
18 мая 1940 года. Сарай на безлюдной ферме, где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.
Она прижалась к нему всем телом и даже по-хозяйски закинула на него ногу, устроившись как кошка — разве что не начала мурлыкать. Хотя, возможно, и мурлыкала, просто Кокс этого уже не слышал, проваливаясь в мягкую дремоту после такого активного дня и ещё более активного вечера. Ночь была тёплой, сено пахло летом и чем-то давно забытым, а где-то внизу, под крышей, мир тихо делал вид, что войны в нём нет.
— Иногда я просто уверена, что ты не австралиец, Кокс, — протянула она тягучим голосом.
Лёха вздрогнул и вывалился из сладкой полудрёмы, как человек, которого внезапно позвали по имени в пустом зале.
Они устроились на ночлег на заброшенной ферме. Мотоцикл спрятали внизу, в сене, сами забрались наверх, под балки, где даже страхи звучали тише.
— Конечно! Я же эльф!
— Ослик ты ушастый, а не эльф! Мне кажется, ты мог быть финном… Хотя нет, они слишком медленные для тебя. Точно! Ты, Кокс, русский! Признавайся!
— Конечно, я русский, но почему? — поинтересовался Лёха, ошарашенный такой извращённой логикой сознания, приведшей, тем не менее, к правильному результату. Он уставился в темноту так, будто она могла дать ответ.
— А я была на Зимней войне. Сначала у финнов, а потом и у Советов. У них, также как у тебя, тараканы в голове. И они вешают макароны на уши!
— Лапшу вешают на уши.
— Да, да! Такие макароны, плоские… — радостно продолжила она. — И ещё у них есть загадки: Они строят домики без окон и дверей. И это… суют корнишоны в задницу. Угадай зачем?
— Корнишоны?.. В заднице? — Лёха окончательно проснулся и приподнялся на локте.
Он на секунду задумался и вдруг заржал как конь. Сна уже не было ни в одном глазу.
— Подожди… «Без окон, без дверей — полна ж***па огурцов»?
— Ну вот! Я так и говорю! — обрадовалась она. — А ещё они туда отвёртку засовывают! Зачем, Коксик, а?
— Шило в жопе, — фыркнул Лёха, давясь смехом. — Чтобы сидеть было трудно.
Она торжествующе кивнула.
— Вот! Я же говорю — ты русский! У тебя тоже шило в жопе! — она сделала паузу, подбирая слово, — В тебе есть…безбашенность. И полное отсутствие страха. И тупое упрямство.
— Слабоумие и отвага? — осторожно подсказал Лёха.
Она тихо рассмеялась и кивнула, прижимаясь крепче.
— Вот. Именно. Ты смелый, но глупый. Глупый, как ребёнок.
— Это комплимент или диагноз? — вздохнул он.
— Это наблюдение, — ответила она, зевая. — Но, если честно, мне с тобой почему-то спокойно.
Штирлиц как никогда был близок к провалу — не иначе за ним тащились лямки парашюта, иронично подумал Лёха, но не стал ничего говорить вслух. Он нежно чмокнул её в нос, аккуратно поправил сено под её нежной попой и подумал, что иногда случайные наблюдения оказываются самыми точными.
18 мая 1940 года, замок Шлосс-Дик, район Гревенблох, земля Северный Рейн — Вестфалия, Германия.
В штабе 8-го авиационного корпуса было душно, пахло табаком, картами и аккуратно сдерживаемым торжеством. Карта Франции на стене уже напоминала не стратегический документ, а плохо залеченный синяк — крупные синие стрелки перекрывали небольшие красные без всякого стыда.
Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгоффен, двоюродный брат аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгоффена, а ныне командующий 8-м авиационным корпусом Люфтваффе, стоял у стола, сложив руки за спиной, и удовлетворённо смотрел в окно на разившееся вокруг озеро и улыбался. Франция наконец начала выглядеть так, как ей и полагалось — в немецкой транскрипции.
— Бедняга Мёльдерс, — вздохнул начальник штаба, оберстлейтенант Герман Похер, сухой и точный офицер, отвечавший за всю оперативную механику корпуса в этой войне, листая бумаги. — Вы же слышали его прозвище в эскадрилье — хер-генерал?
Рихтгоффен не обернулся.
—
