Режиссер из 45г II - Сим Симович
Они заняли два больших стола в самом углу, подальше от раздаточной. Окна под потолком, выходившие на уровень мостовой, были запотевшими, и сквозь них виднелись лишь ноги прохожих, торопливо шагающих по своим делам. Но здесь, внутри, время словно замедлилось, подчиняясь ритму звенящих алюминиевых ложек и негромкого говора.
Володя сидел во главе стола, чувствуя, как приятная тяжесть в ногах сменяется расслабленностью. Рядом Алина осторожно грела замерзшие пальцы о граненый стакан с мутным, но горячим чаем.
— Ну, Владимир Игоревич, — Петр Ильич Ковалёв с наслаждением понюхал пар, поднимавшийся от миски с густыми щами, — вы сегодня по краю прошли. Я, признаться, когда капитана этого увидел, уже прикидывал, кому камеру на хранение сдавать буду.
— А вышло-то как! — Лёха, не снимая своих вечных наушников, которые теперь висели у него на шее, азартно разламывал буханку хлеба. — Капитан Воронин в кадре — это же монументально! Володь, я когда записывал, как его мотоцикл рычит, а потом Сашка ему честь отдает… у меня аж в ушах зазвенело. Это же звук государственного масштаба!
Сашка и Вера сидели напротив. Они всё еще были в гриме, и Вера в своем светлом платьице выглядела среди суровых стен столовой как нежный цветок, случайно проросший сквозь асфальт. Сашка, ловко орудуя ложкой, то и дело поглядывал на неё, и в этих взглядах было больше «химии», чем в любом голливудском сценарии.
— Верочка, вы хлеб берите, — Сашка пододвинул к ней тарелку с нарезанными ломтями. — Силы нужны. Режиссер-то у нас — огонь. Завтра, небось, на крышу Метрополя полезем.
— Пусть полезем, — Вера улыбнулась, и на её щеках, разрумянившихся с мороза, снова появились те самые ямочки. — После сегодняшнего мне уже ничего не страшно. Знаете, когда я капитану кивнула… я ведь не играла. Я правда подумала: вот он, наш защитник. И так на душе светло стало.
Илья Маркович Гольцман, который до этого молча крошил хлеб в тарелку, вдруг замер, прислушиваясь к чему-то.
— Слышите? — негромко спросил он.
Все замолчали. С раздаточной донесся мерный стук половника о край кастрюли, звон упавшей вилки и гулкое шипение пара.
— Это же синкопа, — прошептал композитор, и его глаза заблестели. — Удар, пауза, звон. Владимир Игоревич, вы понимаете? Даже в этой столовой Москва сочиняет нам музыку. Хлеб, суп, тепло — это мажор. А завтрашний Арбат будет в миноре, пока Сашка не запоет.
Володя обвел взглядом свою команду. Ковалёв, утирающий усы после щей; Лёха, что-то жадно записывающий в блокнот; Алина, рисующая карандашом на салфетке профиль Сашки… В этой тесной столовой, среди пара и запаха дешевой махорки, рождалось то, что невозможно было купить за двести пятьдесят тысяч рублей бюджета.
— Друзья, — Володя поднял свой стакан с чаем. — Мы сегодня сделали невозможное. Мы сняли правду в городе, который привык к приказам. Мы заставили милицию танцевать в нашем ритме. Спасибо вам. Завтра будет труднее, но сегодня… сегодня мы победили.
— За «Симфонию»! — негромко, но в унисон отозвались все.
Они обедали долго, делясь остатками сахара и обсуждая каждый жест Сашки, каждый поворот камеры. Алина показывала Володе эскиз: Сашка и Вера в лучах утреннего тумана.
— Посмотри, — шептала она ему на ухо, — я хочу, чтобы в следующей сцене у неё был платок чуть ярче. Чтобы она выделялась из толпы, как искра.
— Сделаем, Аля, — Володя накрыл её руку своей под столом. — Мы всё сделаем.
Когда они вышли из подвала на свет, Арбат уже жил своей полной дневной жизнью. Громыхали трамваи, спешили по делам люди, а солнце, поднявшееся высоко, золотило купола церквей. Володя глубоко вдохнул этот воздух и понял: он на своем месте. Его вторая жизнь была оправдана этим утром, этим обедом и этой невероятной надеждой, которая светилась в глазах каждого члена его маленькой, но великой группы.
Коридоры «Мосфильма» в этот час походили на бесконечные туннели заброшенного лабиринта. Дневная суета, гомон массовки и звон осветительных приборов сменились глухой, ватной тишиной, в которой каждый шаг отдавался тревожным эхом. Здесь, в недрах монтажного корпуса, пахло не киношной мечтой, а едким уксусом, ацетоном и сыростью подвалов.
Володя и Ковалёв сидели на жестких скамьях в узком предбаннике проявочного цеха. Над тяжелой бронированной дверью горел тусклый красный фонарь. Этот свет заливал их лица багровым, делая их похожими на маски в греческой трагедии.
Петр Ильич, обычно словоохотливый и ворчливый, сейчас молчал. Он беспрестанно мял в пальцах старую фланелевую тряпицу, которой протирал объективы, и его руки заметно подрагивали. Старый оператор знал то, что Володя только начинал осознавать всем нутром: в 1945 году кино — это не файлы на флешке. Это тонкая, капризная полоска целлулоида, которая сейчас проходит через баки с проявителем. Один градус ошибки в температуре раствора, одна крошечная соринка в баке, один неверный расчет экспозиции при утреннем тумане — и всё. Месяцы подготовки, вера Морозова, надежды Алины и тот безумный танец на Арбате превратятся в мусор.
— Пленка-то трофейная, Владимир Игоревич, — вдруг глухо произнес Ковалёв, не поднимая глаз. — «Агфа»… Она ведь света боится больше, чем наша «Свема». Чуть передержали на солнце — вуаль. А у нас туман был… И капитан этот со своими фарами…
— Мы всё рассчитали, Петр Ильич, — ответил Володя, хотя его собственный голос показался ему чужим.
Внутри у него всё сжималось в холодный ком. В своем 2025-м он привык видеть результат мгновенно. Плэйбек, мониторы, возможность переснять дубль через минуту — это была его страховка. Здесь страховки не было. Была только бездна ожидания. Он вспомнил, как Сашка подхватил Веру на руки. Вспомнил сияние её глаз. Если это мгновение погибло в баке с химикатами, он себе этого не простит.
— А если фокус «уплыл» на повороте? — Ковалёв посмотрел на Володю, и в багровом свете его глаза казались черными провалами. — Грузовик ведь тряхнуло на рельсе. Я рукой почувствовал, как камера качнулась. Если лицо Веры размыло — дубля нет. «Агфу» нам больше не дадут. Борис Петрович завтра с утра отчет в Комитет несет.
Володя закрыл глаза. В висках мерно стучало: «Раз-два-три… раз-два-три…» — ритм того самого вальса. Он пытался вызвать в памяти лицо Алины, её тепло, но вместо этого видел только бесконечную черную ленту, бегущую по роликам в темноте лаборатории.
Прошел час. Или вечность.
За дверью послышался приглушенный лязг, всплеск воды и тяжелые шаги. Красный фонарь погас, и вместо него вспыхнула обычная лампочка, больно ударив по глазам. Дверь открылась, и на порог вышел Семёныч — старый лаборант в прорезиненном фартуке, от которого
