Режиссер из 45 III - Сим Симович
— Это «Бехштейн», лейтенант, — сказал Владимир, глядя ему прямо в глаза. — Инструмент. Мы везем его в церковь. Чтобы сыграть музыку.
— В церковь? — лейтенант хмыкнул, оглядывая своих бойцов, ища поддержки. — Товарищ режиссер, вы меня за дурака держите? Какая музыка? Город в руинах, мины кругом, а вы тут концерты устраиваете? Разворачивайте оглобли. Не положено. Здесь зона особого режима.
Ситуация накалялась. Солдаты за спиной лейтенанта переминались с ноги на ногу, пальцы лежали на спусковых крючках. Немецкие грузчики начали тихо перешептываться. Степан набычился, сжав кулаки.
Владимир понял: сейчас не время для бюрократии. Сейчас нужно говорить на языке сердца.
— Лейтенант, — он сделал шаг ближе, нарушая уставную дистанцию. — Как тебя зовут?
— Лейтенант Сомов, Володя… — растерялся тот.
— Послушай меня, Володя. Мы не мародеры. Мы не воры. Мы пытаемся сделать так, чтобы все это… — он обвел рукой руины, — … не было напрасным. Ты воевал?
— Брал Кенигсберг, — буркнул лейтенант.
— Значит, ты знаешь, как звучит война. Грохот, скрежет, крики. А мы хотим, чтобы здесь зазвучала музыка. Понимаешь? Мы снимаем кино о том, что мы, русские, принесли сюда не только танки, но и душу. Если мы сейчас развернемся, если мы не дотащим этот чертов рояль, значит, война все еще идет. Значит, разруха победила. Ты хочешь, чтобы разруха победила, лейтенант Сомов?
Лейтенант молчал. Он смотрел на Владимира, потом на рояль, укутанный как ребенок, потом на своих бойцов. В его глазах происходила борьба: устав боролся с человечностью.
— Тяжелый? — вдруг спросил он, кивнув на инструмент.
— Килограмм триста, не меньше, — вздохнул Рогов. — Сил уже нет, лейтенант. А еще сто метров по льду.
Сомов шмыгнул носом, поправил портупею. Потом повернулся к своим.
— Сидоров, Петренко! Автоматы на плечо. Помочь гражданам артистам.
— Есть! — гаркнули солдаты, явно обрадованные тем, что не придется никого арестовывать.
— А вы, товарищ режиссер… — лейтенант посмотрел на Владимира уже по-другому, с уважением. — Если что, я тут буду. В оцеплении. Мало ли кто еще пристанет.
— Спасибо, Володя, — Владимир крепко пожал ему руку. — Ты сейчас не рояль спасаешь. Ты историю делаешь.
Они дотащили инструмент до кирхи уже все вместе. Солдаты толкали сзади, упираясь сапогами в скользкую брусчатку, немцы тянули спереди. Лейтенант Сомов шел рядом, покрикивая: «Левее бери! Яму держи!».
Когда рояль вкатили внутрь разрушенного нефа, все выдохнули. Пар вырвался из десятка ртов единым облаком.
Церковь встретила их величественным холодом. Крыши не было. Снег падал прямо на каменный пол, укрывая его белым ковром. Статуи святых в нишах стояли в снежных шапках и эполетах, похожие на замерзших часовых.
В центре нефа уже суетился маленький человечек в пальто, перепоясанном веревкой, и в огромном шарфе. Это был герр Штольц, настройщик, которого нашел Вернер. Он бегал вокруг того места, куда должны были поставить рояль, и размахивал руками, как ветряная мельница.
— Варвары! — кричал он тонким, срывающимся голосом. — Вы убийцы! Вы притащили благородный инструмент на мороз! Здесь минус пять! Дека лопнет! Струны не выдержат! Я отказываюсь! Я не буду участвовать в этом убийстве!
Рогов, тяжело дыша, подошел к нему.
— Спокойно, папаша. Без паники. Мы все продумали. Ганс, тащи печки!
Из грузовика притащили четыре печки-буржуйки. Их расставили квадратом вокруг рояля, на безопасном расстоянии. Тут же затрещали дрова, потянуло дымком.
— Мы сделаем тепловой купол, — объяснял Владимир настройщику, который смотрел на эти приготовления с ужасом и надеждой. — Мы накроем эту зону брезентом сверху, пока вы будете настраивать. Тепло будет держаться. А когда начнем снимать, брезент уберем. Рояль выдержит полчаса. Он крепкий, он немецкий.
Штольц подошел к инструменту. Дрожащими руками он снял одеяла. Черный лак блеснул в полумраке, отражая серое небо. Настройщик коснулся клавиш. Звук был расстроенным, плавающим, жалобным.
— Боже мой, — прошептал Штольц. — Бедный мой. Как же тебя растрясло.
Он достал из саквояжа настроечный ключ. Этот ключ блестел, как хирургический инструмент.
— Хорошо, — сказал он, поворачиваясь к Владимиру. — Я настрою его. Но это его последний концерт, герр режиссер. После такого перепада температур он… он может умереть. Вы понимаете это? Вы готовы принести такую жертву ради вашего кино?
Владимир посмотрел на черный рояль, стоящий на белом снегу.
— Это не смерть, герр Штольц. Это бессмертие. Его звук останется на пленке навсегда. Даже когда нас всех не станет, он будет играть. Настраивайте.
Пока Штольц колдовал над инструментом, укрывшись под брезентовым навесом, где уже стало заметно теплее от буржуек, группа готовилась к съемке.
Степан решал сложнейшую задачу.
— Володя, контраст бешеный, — ворчал он, глядя в экспонометр. — Снег выбивает в белое, рояль проваливается в черное. Если я открою диафрагму, снег сгорит. Если закрою — рояля не будет видно, одна дыра.
— Используй дым, — посоветовал Краус, который сидел на ящике из-под пленки и курил трубку. — Пусти легкую дымку по низу. Она свяжет черное и белое. Она даст серый полутон. И зеркала. Подсвети деку зеркалом, чтобы лак заиграл.
Степан кивнул, признавая правоту старого мастера.
— Вернер! Тащи дымовые шашки! Только не армейские, а наши, сценическкие, чтобы глаза не ело.
Владимир отошел в сторону, к алтарю. Он смотрел на эту суету и чувствовал, как внутри нарастает вибрация. Кадр складывался.
Вот он, рояль. Черный монолит культуры. Вот снег — природа, которой все равно, война или мир. А вот люди, которые греют этот рояль своим дыханием и дровами.
Наконец, Штольц вылез из-под брезента. Он был потным, раскрасневшимся.
— Готово, — выдохнул он. — Я поднял строй на полтона, чтобы компенсировать холод. Но у вас мало времени. Металл начнет сжиматься, как только вы уберете тепло.
— По местам! — скомандовал Владимир. — Убрать брезент! Убрать печки из кадра!
Брезент сдернули. Рояль предстал перед ними во всей красе. Черный зверь на белом поле.
Пианист, молодой парень из консерватории, которого привез Вернер, сел за инструмент. Он был в старом концертном фраке, поверх которого была надета телогрейка.
