Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Телогрейку снять, — скомандовал Владимир. — Перчатки тоже. Я знаю, что холодно. Но нужно потерпеть.

Пианист кивнул. Он снял ватник, оставшись в тонком фраке. Его плечи передернулись от холода, но он положил руки на колени, сосредотачиваясь.

— Что играть, маэстро? — спросил он, глядя на Владимира.

— Баха, — ответил Леманский. — Прелюдию до минор. Начни строго. Как метроном. А потом… потом отпусти себя. Пусть пальцы сами решают. Если собьешься — не останавливайся. Пусть это будет музыка, которая борется с холодом.

— Камера! — крикнул Степан.

— Мотор!

— Начали!

Первые аккорды Баха ударили в морозный воздух. Они были жесткими, геометрически выверенными. Акустика в разрушенной церкви оказалась фантастической. Звук улетал вверх, в дыру вместо крыши, отражался от стен, возвращался, смешиваясь с шумом ветра.

Владимир стоял, не дыша. Он видел в видоискатель, как на лакированную крышку рояля медленно падает крупная, пушистая снежинка. Она коснулась черной поверхности и замерла, не тая. Идеальный кристалл на идеальном лаке.

Пианист играл. Его пальцы, покрасневшие от холода, летали по клавишам. Сначала это была борьба. Музыка сопротивлялась энтропии. Но потом произошло что-то странное. Мелодия начала ломаться, меняться. Бах перетекал в импровизацию. В ней появилась тревога, диссонансы, но сквозь них пробивалась надежда. Это была музыка человека, который выжил.

Владимир краем глаза заметил движение в проломах стен. Он повернул голову.

Люди. Жители соседних развалин. Старики, женщины, дети. Они услышали музыку и потянулись к ней. Они стояли в проемах, где раньше были окна и двери. Стояли молча, не смея подойти ближе. Они смотрели на рояль как на чудо.

— Степа, — прошептал Владимир, сжав плечо оператора. — Панораму. Медленно. Покажи их.

Степан, не отрываясь от окуляра, плавно повел камерой. Он перевел фокус с рук пианиста на лица людей.

Вот старуха в платке, прижимающая руку ко рту. По её щеке течет слеза.

Вот мальчишка лет десяти, грызущий грязный палец. Его глаза широко раскрыты.

Вот лейтенант Сомов, стоящий у входа. Он снял фуражку, и пар идет от его стриженой головы.

Это была не массовка. Это была жизнь. Документальная правда, которую невозможно сыграть ни за какие гонорары.

Музыка нарастала. Пианист, казалось, забыл о холоде. Он раскачивался в такте, его лицо было мокрым от пота и растаявшего снега. Финальный аккорд прозвучал как выстрел — резко и мощно. И повис в тишине.

Несколько секунд никто не шевелился. Только ветер свистел в камнях.

А потом раздались аплодисменты. Сначала робкие, одиночные — это захлопал лейтенант Сомов. Потом к нему присоединились солдаты. Потом немцы в проломах.

Хлопали люди в варежках, в перчатках, голыми замерзшими руками. Звук аплодисментов был глухим, мягким, похожим на шум крыльев взлетающей стаи.

— Снято, — выдохнул Владимир. Он почувствовал, как ноги подкашиваются от напряжения.

Пианист уронил руки на колени. Рогов тут же подскочил к нему, набрасывая на плечи тулуп и протягивая фляжку.

— Пей, сынок! Пей, молодец! Герой!

Штольц, маленький настройщик, подбежал к роялю и начал быстро накрывать его одеялами, бормоча ласковые слова, словно утешал ребенка.

— Живой, живой… Выдержал, мой хороший.

Владимир подошел к лейтенанту Сомову.

— Ну как, Володя? Стоило оно того?

Лейтенант надел фуражку, поправил кокарду. Глаза у него были блестящими.

— Стоило, товарищ режиссер. Я такого… я такого никогда не видел. Чтобы среди кирпичей — и такое. Знаешь, я теперь буду знать, за что мы тут мерзнем. Не только за порядок. А вот за это. Чтобы снова можно было… музыку слушать.

— Спасибо тебе. Без тебя мы бы не справились.

К вечеру, когда погрузили остывший, но не сломленный рояль обратно в грузовик, когда свернули кабели и собрали свет, усталость навалилась каменной плитой.

Они сидели в кабинете на студии. Рогов разливал спирт по металлическим кружкам. Штольц, которого пригласили с собой, сидел в углу, обнимая свой саквояж, и улыбался блаженной улыбкой. Он выпил спирт залпом, не морщась.

— Вы сумасшедшие, — сказал он, глядя на Владимира. — Русские сумасшедшие. Но вы… вы умеете любить. Я думал, вы пришли уничтожить нас. А вы заставили меня плакать над «Бехштейном».

— Это кино, герр Штольц, — улыбнулся Владимир. — Оно всех делает немного сумасшедшими.

Поздно ночью, когда все уже разошлись, Владимир сел писать письмо. Зеленая лампа освещала лист бумаги, на который ложились ровные строчки.

'Аля, сегодня мы покрестили этот город. Не водой, а музыкой. Я видел, как снег падает на клавиши и не тает. Я видел лица людей, которые забыли о голоде, слушая Баха.

Мы сделали невозможное. Мы притащили рояль в ад и заставили ад замолчать.

Я чувствую, как меняется время. Оно перестало быть тягучим, военным, липким от страха. Оно стало стремительным, творческим. Мы летим, Аля. И я знаю, что мы не упадем.

Береги Юру. Расскажи ему, когда он вырастет, что его папа однажды заставил солдат носить на руках музыку'.

Он запечатал конверт. За окном снова пошел снег, засыпая следы грузовика, следы солдатских сапог и следы полозьев, на которых везли рояль. Но музыка, записанная на пленку, теперь была вечной.

Глава 7

Проекционный зал студии DEFA напоминал капитанский мостик подводной лодки, идущей на глубине. Здесь было темно, тихо и пахло нагретым металлом, ацетатной пленкой и табачным дымом, который висел в луче проектора плотными сизыми слоями, словно материализовавшееся время. Стрекот киноаппарата был единственным звуком в этой бархатной темноте, ритмичным, как сердцебиение.

Владимир Леманский сидел в первом ряду, откинувшись на жесткую спинку кресла. Рядом, дымя трубкой, расположился сценарист Эрих Балке. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, сидел Степан, напряженный, как струна, готовый в любой момент броситься к механику и устроить скандал, если тот поцарапает эмульсию.

На экране жила черно-белая магия.

Кадры, снятые в разрушенной кирхе, плыли перед ними. Черный рояль на белом снегу. Пар, вырывающийся изо рта пианиста. Крупный план рук, покрасневших от холода, но продолжающих извлекать из клавиш музыку Баха. И лица. Лица людей в проломах стен. Старуха, прижимающая ладонь ко рту. Мальчишка с широко распахнутыми глазами. Лейтенант Сомов, снимающий фуражку.

Когда экран погас и в зале вспыхнул резкий электрический свет, несколько секунд стояла тишина. Это была хорошая тишина.