Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Володя, — шепнул он, когда Владимир подошел к нему. — Знаешь, а ведь они нормальные мужики. Вот этот, Краус… Он мне сегодня такой фокус показал с диафрагмой. Век живи — век учись. Я думал, мы их учить приехали, а выходит, и нам есть чему поучиться.

— Это и есть обмен, Степа, — ответил Владимир. — Мы даем им душу, они нам — школу. Вместе получится шедевр.

Поздно вечером, когда все разошлись, и в кабинете снова воцарилась тишина, Владимир остался один у своей зеленой лампы. Он чувствовал, как вибрирует воздух. Энергия созидания заполнила этот старый дом, вытеснив призраков прошлого.

Он подошел к окну. Берлин за окном был все еще темен и разрушен, но теперь эта темнота не казалась безнадежной. В ней загорались огоньки. Где-то там, в своих холодных квартирах, Мюллер перечитывал Гейне, Краус перебирал старые пластинки, а Вернер, наверное, рассказывал матери о том, что русские — не звери, а странные, веселые люди, которые любят кино больше жизни.

Владимир сел за стол и написал в дневнике всего одну фразу: «Сегодня мы запустили время. Оно больше не стоит на месте. Оно идет вперед».

Он знал, что впереди еще много трудностей. Будут споры с цензурой, будут технические накладки, будет холод и голод. Но главное уже произошло. Искра проскочила. Мотор завелся. И этот гул работающего двигателя был самой лучшей музыкой для режиссера, который пришел из будущего, чтобы спасти настоящее.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь скрипнула. Это был Рогов.

— Спишь, начальник?

— Нет, Гриша. Думаю.

— Там это… железнодорожники звонили, — Рогов ухмыльнулся, и в свете лампы его лицо казалось хитрым и добрым одновременно. — Нашли паровоз. Старый, довоенный. С орлом, правда, но мы его закрасим. Говорят, на ходу. Завтра пригонят на Анхальтер.

— Ты волшебник, Гриша.

— Я не волшебник, я завхоз, — скромно ответил Рогов. — Но приятно, черт возьми. Немцы-то как оживились. Видел? Глаза горят. Они ж, бедолаги, думали, что всё, конец истории. А мы им новую главу пишем.

— Мы пишем её вместе, — поправил Владимир.

— Ладно, пошли спать. Завтра тяжелый день. Паровоз — это тебе не кошка, его кормить углем надо.

Они выключили свет и вышли. Но изумрудная лампа на столе осталась гореть еще немного, прежде чем нить накаливания медленно остыла, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на кадры из еще не снятого фильма. Фильма о том, как люди, пережившие ад, решили построить на пепелище маленький, уютный рай.

Анхальтер-банхоф, некогда главный вокзал Берлина, называемый «воротами на юг», теперь напоминал скелет гигантского доисторического животного. Его знаменитый кирпичный портал все еще стоял, возвышаясь над руинами, но за ним, там, где раньше кипела жизнь и постукивая катились колеса экспрессов, теперь простиралось поле битого кирпича и ржавого железа. Крыша дебаркадера исчезла, и серые январские облака служили единственным потолком для этого храма транспорта.

Рогов привез их не к главному входу, а к боковым путям, уходящим в сторону ремонтных депо. Здесь, среди закопченных стен и гор угольного шлака, жизнь теплилась чуть активнее. Пахло мазутом, мокрой сталью и тем особым, едким дымом, который невозможно спутать ни с чем — дымом паровозной топки.

— Ну, готовьтесь, — пробасил Рогов, глуша мотор «Виллиса». — Сейчас вы увидите моего «Левиафана».

Они вышли из машины. Под ногами хрустел угольный гравий. Ветер здесь гулял свободно, завывая в пустых оконных проемах пакгаузов. Владимир поплотнее запахнул пальто, поднял воротник. Степан, шедший рядом, деловито похлопывал себя по карманам, проверяя наличие экспонометра, хотя снимать они сегодня не собирались — только смотреть.

В глубине депо, в полумраке огромного ангара, что-то тяжело, ритмично вздыхало. Пшшш… Пшшш… Звук был живым, утробным.

Они вошли внутрь. Глаза не сразу привыкли к темноте после уличного света. Но когда привыкли, Владимир замер.

Перед ними стояла гора черного металла. Это был паровоз серии 52, знаменитый «Кригслок» — военный локомотив. Машина, созданная для войны, упрощенная до предела, надежная, как молоток, и мощная, как танк. Он стоял на смотровой яме, окутанный клубами пара, которые вырывались из-под колес и поднимались к дырявой крыше, где их пронзали косые лучи света.

— Матерь божья, — выдохнул Степан. — Вот это зверь.

Рядом с гигантом, протирая ветошью блестящие шатуны, суетился маленький сухонький старичок в замасленном комбинезоне и фуражке с кокардой железнодорожника. Увидев гостей, он вытянулся и приложил руку к козырьку.

— Герр Шульц, — представил его Рогов. — Главный хранитель зверя. Говорит, что этот паровоз — единственный, кто пережил бомбежку в этом депо без царапины. Заговоренный.

Владимир подошел ближе. Паровоз излучал жар. Огромные красные колеса были выше человеческого роста. Черный бок лоснился от масла. На дымовой коробке спереди угадывалось светлое пятно — след от сбитого имперского орла.

— Добрый день, герр Шульц, — сказал Владимир по-немецки. — Машина на ходу?

Старик погладил стальной шатун с такой нежностью, с какой гладят любимую собаку.

— Она не просто на ходу, герр офицер. Она поет. Котел держит давление идеально. Топка чистая. Мы с ней прошли от Варшавы до Рейна. Она устала, но она жива.

Владимир коснулся рукой холодного металла тендера. Он почувствовал мелкую вибрацию. Машина дышала.

— Нам нужно, чтобы она не просто ехала, — сказал он, оборачиваясь к Степану. — Нам нужно, чтобы она плакала паром. Степа, посмотри на фактуру. Видишь, как свет играет на заклепках?

Степан уже лазил вокруг паровоза, приседая, заглядывая под колеса, ища ракурсы.

— Фактура бешеная, Володя. Черный лак и белый пар. Контраст будет — закачаешься. Если мы подсветим этот пар сзади конровым… — он прищурился, выстраивая кадр в голове. — Слушай, а если поставить камеру прямо на буфер? Чтобы рельсы летели в объектив?

— Можно, — кивнул Владимир. — Но мне нужен другой кадр. Финальный. Когда героиня остается на перроне, а он уходит. Медленно. Колеса начинают проворачиваться… Раз-два… Раз-два… И все заволакивает дымом. Герр Шульц, вы сможете дать много дыма? Очень много?

Машинист хитро прищурился.

— Если подкинуть в топку мокрого угля и открыть сифон… Дыма будет столько, что вы не увидите собственных ботинок. Будет как