Окно в Азию - Василий Кленин
Озеро Болонь на исходе лета не так красиво, как в его начале. Уж больно всё зацвело, заросло, заболотилось. Однако След Ребёнка искренне любовался озером — всё-таки в родные места вернулся. В Болончане он прожил уже большую часть своей немалой жизни. А потому знал, что самые красивые времена ещё впереди — расцветет Болонь новыми красками в золотую осень… но это время ещё не приспело.
«Хорошо бы обернуться и успеть воротиться до той поры», — улыбнулся Демид, выгребая с остальными к пристаням. Он любил осень.
Первым из родни встретил он брата Маркела. Ну, как из родни… Никакого родства по крови между Следом и Маркелкой-Муртыги не имелось. И Княгиня никого из них самолично не рожала. Но она подняла их обоих на ноги, оба они выросли в ее дому.
Так что никого родней на этом свете у него не имелось.
Муртыги за свои почти сорок лет так и не вырос, и упирался лбом с подбородок младшему брату. Зато с годами заматерелел, отяжелел, как монгол — не каждая лошадь рада была такому седоку. Не только мать, но и другие из стариков замечали, что драгунский сотник Маркел Ляксаныч с годами стал очень похож на давно погибшего Делгоро. Чакилган даже называла его порой «Маленький Медвежонок» — и взбалмошный Муртыги никогда не злился на «маленького».
Братья крепко обнялись. Текучие годы смазали разницу в возрасте, ныне они смотрелись как равные: 39 лет Маркелу, 35 — Демиду.
— На совет собираетесь?
— Конечно! Уже готовы! — улыбнулся сотник. — Хоть, завтра выступаем! Токма вас, гулён, и ждали!
— А… матушка? — немного смутясь, уточнил Демид.
Ясное солнце зашло на круглом лице Маркелки — нахмурился.
— Нет, брат… Лежит днями цельными. И плыть никуда не собирается.
Все смирились с тем, что сына Черной Реки больше нет. Все, кроме Чакилган. Она одна не переставала его ждать… Хотя, все понимали, что, на самом деле, не ждёт… Из года в год Княгиня утрачивала свое внутреннее величие, свою благородную красоту. Она днями напролет сидела и лежала в темноте и копоти дома, мало разговаривала с людьми. Одежды её ветшали, как ветшало и тело. А душа, как и дом, покрылась вечной копотью.
Тяжко было находиться рядом с матерью. Не всегда, но порой очень тяжко. И совсем не было сил говорить с ней об отце. Она не отказывалась. Просто, словно говорили о разных людях. Неуютно становилось. Даже стыдно как-то, будто, врешь матери. А поговорить Демиду хотелось. Слишком мало было у него отца. Всего-то три-четыре года он его знал. И это было… неправильно! Необъяснимо и ни на что непохоже. Сын Черной реки не был ему отцом (каким положено быть отцам в тайге), не был другом (какими бывают друзья в лесной дороге), не был мудрым шаманом-наставником (какого не дай бог обрести в своей жизни). И одновременно был всеми ими. Нечто необъятно большое появилось в его жизни — и ушло.
Злая Москва отняла. Навсегда.
Дёмка порой говорил о сыне Черной реки с братом; с ковалем Ничипоркой, что знал Сашка Дурнова совсем молодым; с Индигой, который изначально был у того аманатом. Пару раз — с Ивашкой, но драконовский атаман такие разговоры не любил. А вот с матерью не мог. Прежде всего, от того, что становилось её нестерпимо жалко, а помочь — нечем. Не ведал Демид, как вывести Чакилган из её постепенного окостенения. Из её жажды жить одним прошлым.
Но в чём-то Княгиня не переменилась. В любви своей к сыновьям. Это легко было понять, едва…
— Поздорову, Дёмушка!
След ещё слегка смущённый стоял на пороге княжеского (своего!) дома, а нежный голос из полумрака враз обогрел его сердце.
Мама.
— И ты будь здорова, матушка! — выбросил он в темноту. — Всё ли у тебя хорошо?
— Конечно, мой родной, — Княгиня уже встала на ноги и вышла на свет. — В доме всё ладно. Вот только тебя давно не было, сынок.
— Служба! — неловко улыбнувшись, развел руками След. — Ты ведь ведаешь.
— Ведаю… маленько, — наклонила голову Чакилган, с любовью глядя на младшего сына.
Полуседая нечесаная грива ее волос от этого движения встопорщилась, но Демид постарался этого не замечать. А Княгиня уже хлопнула в ладоши.
— Глаша! Будем снедать!
Рослая молодая орочонка Онги-Глаша, будто, за порогом стояла. Тотчас выскочила и принялась сбирать обед на низеньком чосонском столике. Девку еще старец Евтихий успел крестить. Давненько. Уж много лет нет в Болончане ни первого попа, ни последнего шамана. Сколько себя помнил Демид, Евтихий и Науръылга собачились друг с другом. Ругались, насмехались. Даже проклинали порой. А умерли в один день. Сначала сухонький Евтихий заболел. Никогда его ни одна хвороба не брала, а тут всей силой навалилась. Слёг старец на много дней. И все те дни под избой священника шаман кружился. И так, и этак. Позвякивал железными фигурками на халате, а в дверь не входил.
«Дурацкий бог! — шипел Науръылга. — Не пускает…».
Он даже камлать на улице пытался, но там уже его духи возмущаться начали. Шаман ругался на небеса, отмахивался колотушкой и бубном… А потом Евтихий помер. Служка с рыданиями выбежал на улицу, чтобы о том всем поведать, а Науръылга и сам смертушку учуял. Уронил руки и молча убрел в свою землянку на другом конце Болончана.
Утром его там мертвого и нашли.
В церкве спустя время поселился новый попик (немало чернецов Старой Веры бежало из России), а вот шаманская землянка в Болончане пустует по сей день. Говорят в селении и с орочонскими духами, и с оджалскими, но к онгонам дауров никто более не взывает. Землянку ту стороной обходят до сих пор и рядом никто не селится.
Затих, замер в испуге Болончан в тот год. И весна тогда не спешила — лёд до мая стоял. А средь лета Черная река так раздулась, что многие селения потопило. Хлеб гнил на полях — все ждали конца.
…– Жениться тебе пора, — шепнула матушка, поймав пристальный взгляд Демида, но не догадавшись, о чём тот задумался. — Давно.
Глаша точно услышала, загремела чашками ещё шибче, а След отвел пристальный взгляд. Пора — кто
