Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 - Антон Кун
— Разве Агафья Михайловна по таким делам в столице знакомства имеет? — ещё больше удивился Модест Петрович.
— Ну уж ничего здесь сказать не могу, но сестра у неё там замужем за офицером флотским, да по батюшке человек знакомый, кто в крупном государственном ведомстве чин имеет. Вот она на их рассмотрение и отправила. Здесь же и моя поездка как нельзя кстати придётся в столицу-то…
— Так, а что же вы думаете с богадельней-то? Разве денег у казны на неё попросить?
— Дело здесь не просто в деньгах из казны, нам надобно проект там подтвердить, чтобы ежели завод казённый, так по сему ведомству и в посёлке развитие требуется, а то ведь стыд один. Вы же сами знаете как мужик рабочий проживает здесь, — он показал взглядом за окно. — Там же ведь такая грязь непроглядная, что вообще удивляться надобно как они вообще живы-то от проживания такого!
— Иван Иванович, — посерьёзнел Рум. — А ежели от таких ваших предложений чего поймут по-своему, ведь решат, что бунт так затеяться может и пиши пропало.
— Бунт? — Ползунов недоуменно посмотрел на Модеста Петровича. — Отчего же бунт должен затеяться-то? От того, что мужику жить легче станет что ли?
— Ну так они же там в столицах совсем по-иному на жизнь здешнюю смотрят, — привёл свой довод штабс-лекарь. — Они там ведь вообще не очень-то и представляют жизнь мужика вот этого рабочего. Да и ежели смотреть на дело по совести, так они там мужика этого за человека-то не совсем засчитывают. Вот теперь и подумайте, как же так вдруг в столице за такое ходатаем выступать вам, ежели там даже и не поймут для какой такой надобности работникам жизнь удобнее делать.
— Верно, так вот и рассуждается, что никто и не начинал о том ничего делать-то. Только отчего вдруг кто-то думает, что ежели человеку жизнь становится удобнее, так он сразу и на бунт горазд? А по мне так надобно вначале сделать, а уж после судить что да как, а так на одних страхах жизнь-то не выстроить…
— Ну уж не скажите, Иван Иванович, не скажите… — с сомнением покачал головой Модест Петрович. — Без страха никакого порядка не происходит, а ежели и не от начальства, так от сил высших, а всё на страхе, да на боязни неугождения-то то одному, то другому начальству всё и держится.
— Ну да, так вот и рассуждается без всякого на то основания. Вот говорят, что ежели кому свободу выдать полную, да хоть вот мужику тому же, так он и не сможет этой свободой правильно распорядиться, так ведь?
— Именно так и говорится.
— А кто же попробовал-то сию свободу мужику дать, чтобы выводы делать о том, как он ей распоряжаться будет? Никто. Да и даже ежели вначале наворотится всякого, так и не без того, да только ведь любое дело вначале без гладкости идёт. Говорят же, что блин первый всегда комком случается, так и здесь. Да только без вот этого первого блина-то и другого не бывает, всегда начинать-то тяжко, зато после дело идёт уже как надо…
— Иван Иванович, дорогой, вы только вот такое не начинайте там в столице-то рассказывать, а иначе не увидим мы больше Ивана Ивановича Ползунова, как пить дать не увидим, — опасливым голосом проговорил Модест Петрович.
— Так разве для того я в столице дело заводить да разговоры думаю, чтобы всё сразу и прекратить! — удивился Иван Иванович. — Я же с чиновниками собираюсь беседы составлять, а с ними разговор о выгоде надобно об их личной подразумевать, вот тогда и сладится всё. А выгода здесь самая прямая. Ежели богадельню ставим, так значит и народа помирать меньше станет, а от сего и выработка пойдёт в казну крепкая, да и оброка соберётся побольше, ежели по людям-то сей оброк соизмерять. Здесь в первую голову у чиновника интерес надобно обозначить, а разговоры всякие, какие мы вот с вами здесь ведём, так это не для чиновничьих ушей ведь, а так… — Ползунов перед собой покрутил ладонью. — Это нам для общего понимания да для понимания совести нашей.
— Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, — успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. — А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.
— Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, — твёрдо сказал Ползунов.
* * *
Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:
— Поди-ка сюда.
Мужичишка осторожно приблизился:
— Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?
— Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, — Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.
Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба — полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.
Внутри они прошли по короткому коридору и поднялись на три ступеньки к ещё одной двери, которую можно было и пройти мимо, так как она почти сливалась с кирпичной стеной.
Пётр Никифорович открыл дверь и вошёл, кивнув мужичку чтобы шёл следом.
Внутри было небольшое помещение с двумя стульями и столом.
— Садись, — кивнул Жаботинский на стул.
Мужичишка нерешительно присел на самый краешек стула и пугливо огляделся:
— Ваше благородье, так, а чего это?..
— Сейчас… — полковник подвинул второй стул к столу и сев на него выдвинул из стола ящик для бумаг. — Вот,
