Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

— Радуюсь, — буркнул он, глядя в сторону, на дымящую трубу котельной. — Только вот… ковать твое железо, Андрей Петрович, скоро будет не на чем.

— В смысле? — не понял я.

Архип тяжело вздохнул и ткнул пальцем в сторону угольной кучи возле котельной. Даже в сумерках было видно, что куча жалко осела, превратившись в грязный холмик.

— Я сейчас остатки перекидал. Скребли по земле, вместе со снегом и грязью.

Он перевел взгляд на меня.

— Три дня, Андрей Петрович. Три дня — это если на половинном ходу, чтоб только трубы не полопались. На четвертый день котлы встанут. Насосы встанут. Лазарет остынет.

Я молчал. Удар под дых. Мы привезли реагенты для будущего, но нам нечем топить настоящее.

Радиостанцию не собрать за три дня. Но за три дня можно умереть от холода. Или потерять шахты, которые зальет водой.

Победа растаяла, как пар изо рта. Реальность снова взяла меня за горло ледяной рукой.

— Игнат знает? — спросил я.

— Нет еще. К тебе первому пришел.

— Собирай людей, Архип, — тихо сказал я. — Тех, кого мы готовили неделю назад. Самые крепкие, переболевшие или чистые. Сани, кирки, ломы. Палатки.

— На «Волчий»? — уточнил он. — Там снега по грудь. Мороз давит.

— На «Волчий», — кивнул я. — Другого пути нет. Будем грызть мерзлоту. Будем рвать жилы. Но уголь добудем.

Я посмотрел на запертые ящики с драгоценной химией. Как иронично. У нас есть все, чтобы связаться с Петербургом, но скоро не будет тепла, чтобы просто не замерзнуть.

— Выходим на рассвете.

Глава 4

Ночь перед выходом на «Волчий лог» выдалась душной, несмотря на трескучий мороз за окном. В конторе было накурено так, что хоть топор вешай — Архип дымил самокруткой, нервно меряя шагами комнату, Игнат чистил револьвер, скрежеща шомполом по нервам, а я тупо смотрел на карту, пытаясь найти на ней то, чего там не было: уголь.

До рассвета оставалось часа три. Три часа до того, как я погоню полсотни мужиков в ледяной ад, долбить мерзлую землю ради горстки дрянного, сернистого топлива.

— Андрей Петрович, — вдруг вскинул голову Игнат. — Слышишь?

Я прислушался. Снаружи выла метель, но сквозь вой пробивался скрип снега. Не тяжелый, обозный, а легкий, осторожный. Так ходят те, кто не хочет быть замеченным.

В дверь не постучали — поскреблись.

Игнат мгновенно оказался у порога, взведя курок.

— Кто?

— Свои, дядька Игнат, — глухой, знакомый бас.

Игнат распахнул дверь, впуская клуб пара и две заснеженные фигуры.

Фома. А вместе с ним и Сенька — молодой парень из староверов.

Вид у них был такой, словно они вернулись с того света, но черти выгнали их за плохое поведение. Фома был спокоен, как скала, только иней намерз сосульками на бороде, а Сенька шатался, баюкая правую руку.

— Где вас черти носили? — рыкнул Архип. — Мы тут головы ломаем, людей собираем, а вы в самоволку?

— Не в самоволку, — Фома прошел к столу и тяжело опустился на лавку. — Отец послал.

Я насторожился. Елизар слов на ветер не бросал. Если он отправил сына в тайгу в такой мороз, да еще втихую — значит, дело серьезное.

— Зачем послал? Почему не сказал? — спросил я, вставая.

Фома ответил не сразу. Он полез за пазуху своего обледенелого зипуна. Движения его были медленными, скованными холодом. Он вытащил что-то завернутое в тряпицу и с глухим стуком положил на стол, прямо поверх карты.

Развернул тряпку.

На столе лежал камень. Черный, маслянисто поблескивающий в свете маслянной лампы. Не рыхлый, бурый уголек, который мы жгли в буржуйках, а плотный, тяжелый кусок породы.

Архип подался вперед, его ноздри хищно раздулись. Он протянул руку, взял камень, царапнул ногтем. Не крошится.

— Антрацит… — выдохнул кузнец, и голос его дрогнул. — Андрей Петрович, это ж антрацит! Чистейший! Жирный! Такой в горне горит — железо плачет от счастья!

Я взял камень. Он был холодным и гладким, как стекло.

— Откуда? — тихо спросил я, чувствуя, как сердце начинает бить чечетку. — С Демидовских складов украли?

— Нет, — Фома покачал головой. — С земли взяли.

— В смысле — с земли?

— В прямом. Выход пласта. Прямо на поверхности. Снег разгребли, а он там горой лежит. Бери — не хочу. Не копать, не долбить. Лопатой грузи.

Мы с Архипом переглянулись. Уголь на поверхности. Антрацит. И не за тридевять земель, а…

— Далеко? — спросил Игнат.

— Два дня пути, если налегке, даже полтора, — ответил Фома. — На север. Строго по звериной тропе, потом через перевал Каменный Горб, к реке Туре.

Я быстро прикинул по карте. Север. Дикие места. Глушь. Там нет ни заводов, ни деревень. Белое пятно.

— Чья земля? — спросил Степан, который вошел из соседней комнаты на шум. — Казенная? Демидовская? Яковлевых?

Фома поднял на него тяжелый взгляд.

— Ничья.

— Так не бывает, — возразил Степан. — На Урале каждый пень кому-то приписан.

— Бывает, — возразил следопыт. — Там межевых столбов нет. Казны там нет. Демидов туда не сунется.

— Почему? — спросил я.

Вот оно. Главный вопрос. Если там лежит богатство, почему его никто не взял? Почему Демидов, который за каждый пуд руды удавится, не прибрал это к рукам?

Фома кивнул на Сеньку, который все это время молча стоял у печи, прижимаясь к теплому кирпичу.

— Покажи, Сеня.

Парень поморщился, стягивая тулуп с правого плеча. Под ним оказалась окровавленная рубаха. Ткань на предплечье была порвана, пропитана бурой коркой.

Я шагнул к нему.

— Садись. Дай гляну.

Сенька сел. Я осторожно разрезал рубаху ножом.

Рана была странная. Не пулевая, не ножевая. Рваная борозда, словно кто-то когтем полоснул. Глубоко, до мяса, но кость не задета. Воспаление уже началось — края раны припухли, покраснели.

— Чем это тебя? — спросил я, доставая из аптечки склянку с карболкой. Парень зашипел сквозь зубы, когда я начал промывать рану.

Фома полез в карман и бросил на стол еще один предмет.

Наконечник стрелы.

Я взял его пинцетом. Не железный. Костяной. Желтый, полированный, с зазубринами, смотрящими назад. Такая штука входит легко, а выходит только с куском мяса.

— Вогулы, — сказал Фома. — Манси, по-вашему.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, липкая.

—