Сухой Лиман - Павел Смолин
— Огонь! — заорал чуть дальше Кулик.
Я бил с упора, стараясь брать подползавших. Гарик слева работал размеренно. Сашка справа стрелял слишком часто. Со стороны соседей-Кириченко — тоже застрочили. Двое или трое стрелков с того фланга открыли по складке справа. Получался перехлёст. Не идеальный — складку они с гребня всё-таки не видели полностью, но половину поля простреливали. И в этом перехлёсте — в этой половине, которую успели накрыть наблюдатель и наши — враги не прошли.
Те, кто был дальше — выскочили на открытое поле и побежали к нам. Тут уже стреляли все. Я перезарядил, передернул затвор, продолжил работать. Минут через десять они откатились. Не сразу — ползли назад, оттаскивали тех, кто шевелился. Многие не шевелились.
Когда все кончилось, я опустил винтовку. Гарик слева тяжело выдохнул. Сашка справа продолжал смотреть в прицел, как заворожённый.
— Сашка. Опусти. Кончилось.
Он медленно опустил. Лицо у него было серое, с чёрными разводами от пороха и чем-то ещё — дождём пополам с потом. Глаза огромные. Он молчал.
— Жив? — спросил я.
— Жив.
— Молодец.
Где-то сзади, у пулемётного окопа, кто-то закричал. Не с болью — с какой-то злой, бессильной хрипотой.
* * *
Вместо левой ноги у Дзюбы свисал пропитанный кровью обрывок штанины. Он был жив и тихо стонал. Под левую руку его нес Калюжный, под правую — Усенко.
— Ниче, главно жив остался, — подбадривал Калюжный Дзюбу. — Зараз до хаты вернешься, корову купишь, порося, бабу заведешь…
— Красота! — поддакнул Усенко.
Я смотрел троице вслед. Через пару ячеек дальше, напротив, стоял боец по фамилии Загоруйко — недавно узнал. Он с неподвижным лицом провожал Дзюбу взглядом, и мне показалась, что я вижу в его глазах зависть.
Я отвёл взгляд и пошел на призыв Гарика — нужно помочь разобрать остатки пулеметной позиции. Через пять минут мы выкопали первого. Молодой, лет двадцати трёх, без правой стороны лица. Я не запомнил, какой была левая. Когда его положили на брезент, я увидел сапоги — стоптанные, но аккуратно зашитые.
Второго звали Семёнов — узнал, когда мы его уже почти выкопали. Он был наполовину придавлен брёвном от наката — мокрая глина просела, бревно проваливалось, и ему передавило грудь. Лицо целое. Глаза смотрят в окрашенное рассветом небо.
Я отошёл, отёр руки о траву. Ладони пахли чужой кровью и мокрой глиной. Кравченко я в этот день я не видел до самого вечера. Когда увидел — он шёл по позициям, осматривал, говорил с командирами отделений. Прошел мимо нас, выбрался и пошел к бывшей пулеметной точке. Остановился. Посмотрел. Вернулся и пошел дальше — через минуту я услышал, как он у соседнего окопа заговорил с Куликом. Тихо. Я не слышал слов, но интонация была — не выговор. Не похвала тоже. Сухой разбор.
Я облокотился на бруствер. Посмотрел через поле.
Поле было пустое. Только пять или шесть тёмных пятен лежало впереди.
— А ты знал, что это — даже не немцы? — спросил я Сашку.
Он очумело посмотрел на меня.
— Румыны, блин! — сплюнул я и пошел искать лужу почище, чтобы умыться.
Глава 5
Степь высохла за сутки. Суглинок превратился в твердую, потрескавшуюся корку, на которой там и тут остались следы сапог. К концу второго дня уже снова надрывались цикады, и солнце стало таким, что в касках кипел воздух. Каску я обвязал тряпкой, и это немного помогло.
Гарик в окопе чинил уже третью пару чужих сапог за неделю.
— Гарик, — спросил его Сашка. — А если бы ты дома сидел, ты б тоже всем чинил?
— А чо мне ещё делать?
— Ну… отдыхать, например.
— Я отдыхаю.
Сашка задумался.
— Странный ты.
— Це ты странный, — откликнулся с другой ячейки Калюжный. — Шоб человек ничого не делал — оно и нельзя. Скукотища.
— А я люблю поспать.
— Спать — то другое, — согласился Петро. — Спать — святое. Но остальное время куды-то девать надо.
Сашка ушел по своим делам, а я остался с Гариком и Калюжным. Со стороны хода сообщения захлопали сапоги. Я повернулся — Бережной. Лицо у него было сосредоточенное, шёл он быстро, и за ним поспевали Кулик и кто-то третий. Новый писарь может?
— Третий взвод! — скомандовал Бережной. — Общий сбор! Ко мне!
Поднялась суета, мы построились, на ходу оправляя одежду. Старшина и Кулик пожевали губами на тряпку на моей каске — не по уставу — но ничего не сказали.
Двадцать пять человек, неровный строй — часть в гимнастёрках без ремней, часть с винтовками, часть босиком. Старшину и взводного это не смутило — сбор внезапный.
— Завтра с утра контратака, = начал инструктаж Кулик. — Третий взвод, четвёртый и первый. Объект — высотка триста двенадцать, её вчера потеряли. Поддержат танки.
— Танки? — переспросил кто-то.
— Танки, — подтвердил Бережной с интонацией, по которой я не понял, шутит он или нет.
Это сразу взбудоражило строй. Я оглянулся на лица — бойцы оживились. Танки в августе сорок первого — редкость, и для пехотинца, который привык, что у противника бронетехника есть, а у нас нет, это очень хорошая новость.
— Ну ниче себе! — присвистнул Владимир.
Бережной поднял руку:
— Сегодня в обед — выдвигаемся в тыловой парк, к танкистам. Знакомиться будем. Кулик распределит, кто с какой машиной идёт. — Он помолчал. — Шинели не надо. Жара. Пилотки, фляги, винтовки.
— А боеприпас? — спросил Калюжный.
— Стандартный.
— Гранаты?
— По одной на бойца. Больше не дали.
— Та шо ж за гранаты в наступлении — по одной?
Бережной посмотрел на Калюжного. Калюжный замолчал.
— Какие есть, — сказал старшина.
— Виноват, товарищ старшина.
— Разойтись. Сбор — через полчаса.
* * *
Дорога к тыловому парку шла через балку, потом через рощицу с низенькими акациями, дальше — через пологий подъём. Жара стояла такая, что фляги опустели на середине пути, и Кулик матерился, что кто-то «с утра не запасся». Я запасся — привычка — но не палился, потому
