Товарищ "Чума" 13 - lanpirot
Он стоял как скала, его глаза, полные нечеловеческой решимости и смертельного ужаса, были прикованы ко мне. Видимо, это была последняя, отчаянная попытка меня остановить — обратиться к силе, которую большевики годами пытались искоренить.
Белый Конь не сбавил шага, его копыта мерно стучали по брусчатке, и этот звук эхом отзывался в гробовой тишине. Священник, видя, что я не останавливаюсь, поднял икону высоко над головой и начал читать. Его голос, сначала тихий и прерывистый, набрал силу, зазвучал чисто и громко, разрезая морозный воздух словами древней молитвы.
От древнего образа стало исходить сияние. Тёплый живой золотистый свет, не слепящий, а ласковый, но при этом невероятно мощный. Это была сама Божественная Благодать, физическое проявление веры и святости, способное обратить в пепел любое исчадие ада и сокрушить самую тёмную магию.
Сияние хлынуло волной, затапливая весь двор. Оно омывало стены, зенитные орудия, лица солдат, выглядывавших из-за укрытий. Люди невольно падали на колени, чувствуя необъяснимый покой и умиротворение, которых не знали годами. Свет докатился до меня и обволок меня с головой.
Но на этот раз ничего не произошло. Свет не обжёг меня, не отбросил, не заставил замедлить шаг. Он был подобен летнему ветерку, не более. Я был вне его власти. Вне категорий добра и зла, святости и греха, какими их понимают люди. Я был как проявление природы, неумолимым и непреложным, как ураган или восходящее солнце.
Сияние стало гаснуть, иконный лик померк. Конь прошёл буквально в двух шагах от священника. Я видел его лицо: сначала озарённое верой, потом искажённое недоумением, затем — леденящим ужасом озарения. Его дрожащие руки опустились, икона едва не выпала из его ослабевших пальцев.
Он всё понял. Понял, что перед ним не демон, не призрак и не колдун. Он увидел венец на моей голове и лук, притороченный к седлу.
— Всадник… — прошептал он, и голос его прервался, словно в горле священника встал ком. — Первый…
Но яуже проехал мимо — его прозрение ничего не меняло. Я двигался дальше, оставляя за спиной Соборную площадь и человека, который на мгновение прикоснулся к истине, чтобы тут же содрогнуться от её ужасающего смысла. Да, Всадники, несущие Апокалипсис на копытах своих коней, уже здесь.
Глава 5
Мой конь, словно ведомый незримой нитью, двинулся через двор к знакомому зданию Сената. У его подъезда, как и полагалось, стояла усиленная охрана — несколько человек в форме НКВД. Их начальник, мужчина с каменным лицом и умными, острыми глазами, сделал шаг вперед.
Он не поднял оружия. Ему уже доложили по внутренней связи, чем закончились все предыдущие попытки. Но и не отреагировать на моё появление он не мог. Долг превыше всего — и он требовал меня остановить.
— Стоять! — начал он, но его голос дрогнул. — Спешиться…
Но мой конь не остановился. Он продолжил движение, и по мере его приближения к зданию Сената, охрана оказалась отброшена назад невидимой силой, прижавшей их к стенам здания, лишив возможности не только действовать, но и говорить. Они могли только смотреть. Я решил не тратить зря ни их, ни своё время. Зачем нам лишний шум? Его уже и без того хватило с лихвой.
Я спешился и, хлопнув своего росинанта по крупу, заставил его раствориться в воздухе. Двери передо мной распахнулись сами, пропуская меня внутрь Сената. Там царила та же напряженная атмосфера. Секретари и сотрудники аппарата старались не попадаться мне на пути. А если и попадались, то застывали в маске изумления и страха.
Я шел по «коридорам власти» как нож сквозь мягкое масло, и ни одна дверь, и никакая охрана не смогла замедлить моего движения. С такими «силами» советскому руководству еще не приходилось встречаться. Наконец я достиг коридора, ведущего к кабинету вождя.
Люстра под потолком излучала желтоватый, неестественный свет, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые, казалось, съёживались и разбегались прочь по мере моего приближения к заветной двери. Гнетущая тишина нарушалась лишь мерным, зловеще-ритмичным позвякиванием шпор на моих сапогах.
В приёмной, у знакомой массивной двери из карельской березы, неподвижно, как изваяние, сидел Александр Николаевич Поскрёбышев. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным, как полотно. На высоком лбу проступили капли пота, но он не смахивал их. Его пальцы, лежавшие на столе рядом с телефонными аппаратами, неестественно подрагивали от напряжения.
Он видел, как двери распахнулись передо мной сами собой, как ужас, бегущий передо мной, заставлял его скрыться, спрятаться, убраться с моего пути. Но долг, вбитый в него годами беспрекословного служения родине и вождю, оказался сильнее животного ужаса. Он до последнего оставался на своём ответственном посту.
Когда я остановился перед его столом, он поднял на меня глаза. Александр Николаевич сделал глубокий вдох, и его голос, хоть и приглушённый, сдавленный, не дрогнул.
— Товарищ Сталин вас ожидает, — он произнёс это так, словно я был обычным курьером с пакетом документов, а не всадником Апокалипсиса, в чьих глазах клубилась мгла последнего дня этого мира.
Поскрёбышев поднялся и, движениями робота, преодолевающего собственную неуклюжесть, повернулся к знаменитой двери. Его рука, слегка дрожа, легла на латунную ручку. Дверь отворилась беззвучно, пропуская меня в кабинет товарища Сталина.
Кабинет был погружен в полумрак, тяжелые шторы были задернуты, и лишь настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывала концентрированный свет на разложенные на столе карты. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом табака и бумажной пылью.
Я переступил порог, и секретарь плавно закрыл за мной тяжелую дверь. Человек, сидевший за столом, был неподвижен, и лишь лёгкая дымка от раскуренной трубки колыхалась над ним в виде густого облака. Он медленно поднял голову. В его знаменитых жёлтых глазах, обычно пронзительных, даже в этот напряженный момент, не было страха.
Его взгляд скользнул по моей фигуре, облачённой в длинный, до пят, запылённый плащ, и остановился на блеске золотого лаврового венца, пробивающегося сквозь тень от капюшона.
— Стэфанос… — произнёс он тихим, глухим голосом. — Венэц Победителя, так его называют в «Откровении»… Кто ты? И по какому праву врываешься сюда?
Он не повысил голос, и в нем не было ни вызова, ни паники. Я сделал шаг вперед. Тени в углу комнаты зашевелились живее. Неожиданно цепкий взгляд вождя выхватил что-то знакомое в очертаниях моей фигуры и лица, спрятанного во тьме глубокого капюшона. Вождь замер, затем
