Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь
Впрочем, далеко не все стоявшие у Белого дома той ночью будут вспоминать ее как веселую. Многие собравшиеся не уверены, что вернутся домой живыми, особенно после сообщений о первых жертвах. В толпе ждут, что власти применят слезоточивый газ, и советуют мочиться на носовые платки, чтобы потом закрывать ими носы. Это в основном не молодежь — это все те же люди 30 или 40 лет, которые еще недавно не имели никакого шанса, а были обречены на «внутреннюю эмиграцию». Их жизнь изменилась за последние годы, и они не хотят обратно в Советский Союз. Многие из них — кооператоры, и недавно они начали зарабатывать свои первые деньги, а значит, их будущее перестало быть запрограммированным тупиком.
«Я выхожу из игры»
Около двух часов ночи Язов сообщает Крючкову, что дал приказ остановить войска. Крючков на него кричит, Язов вешает трубку и вызывает к себе Ачалова. «Я с ним больше не буду разговаривать», — возмущенно говорит министр обороны и отправляет на заседание ГКЧП своего зама. И вместе с ним — Варенникова.
«Что, струсили?» — так приветствует их Бакланов.
Начинается долгий спор о том, кто виноват. Сотрудники КГБ обвиняют военных в том, что те «ничего не хотят и ничего не могут». Бакланов обвиняет Крючкова в том, что он не отключил в Белом доме воду, телефон и электроэнергию, и требует сделать это немедленно. «Если мы их не возьмем, они нас повесят» — так говорит он про российских руководителей.
Крючков соглашается, что надо выключить в Белом доме телефоны, а электричество, говорит он, поздно, потому что за окном уже светает.
«Надо еще раз все обдумать», — резюмирует он.
Около четырех утра Крючков связывается с Бурбулисом и просит организовать ему встречу с Ельциным. «Меня очень смутило поведение Крючкова, — будет вспоминать Бурбулис. — Он настойчиво апеллировал к тому, что им надо поговорить, встретиться с Борисом Николаевичем, и тогда они обо всем договорятся. Он все объяснит Ельцину. У Крючкова была какая-то своя уверенность в том, что при возможности лично с Ельциным встретиться, он ему все объяснит». Но Ельцин отказывается от встречи.
Сам президент России проводит эту ночь в бункере — в так называемом резервном кабинете. По воспоминаниям пресс-секретаря Вощанова, там накрыт роскошный стол. Когда становится ясно, что угроза штурма миновала, все поднимаются наверх — только мэр Москвы Попов не может идти.
«Пашка, я как свинья нализался!» — говорит он Вощанову.
Охрана решает не тащить мэра наверх, а оставляет спать в бомбоубежище.
Утром Язов отказывается приезжать на очередное заседание ГКЧП. «Я выхожу из игры, — говорит он по телефону Крючкову. — Сейчас собирается коллегия, которая примет решение о выводе войск из Москвы. Ни на какие совещания к вам я не поеду!» Тогда члены комитета сами приезжают в Министерство обороны.
Бакланов возмущается, спрашивает: «В таком случае зачем надо было начинать?» «Что ж, мы начали, чтобы стрелять? — спрашивает Язов. — Умели напакостить, надо уметь и отвечать…»
Все начинают ругаться. Язов предлагает лететь к Горбачёву. Глава московского горкома партии Прокофьев кричит: «Дайте мне пистолет, я лучше застрелюсь…»
«Не хватило авантюризма, решительности, — так оценивает участников ГКЧП Невзоров. — А его не могло хватить, потому что эти люди были выхолощены системой. Язов побоялся, что под эти танки действительно начнут соваться десятками, как это было в Китае и во всех остальных местах. У него перед глазами стояла площадь Тяньаньмэнь. Там не было Льва Давыдовича Троцкого, который мог беседовать, не меняя выражения лица, застрелить одного из собеседников и продолжить беседу, пока того вытаскивают из ресторана с кровавым следом, который тянется за ним. Не было ни одного такого».
Утром пресс-секретарь Ельцина поднимается из бункера в свой кабинет и обнаруживает, что там сидит Ростропович и пьет растворимый кофе.
— Голубчик мой! Ты уж прости, я тут немного похозяйничал, — извиняется музыкант. — Ну что, победа?! Победа, брат! Победа!
— Мстислав Леопольдович, а давайте-ка мы с вами выпьем по рюмашке? — спрашивает Вощанов.
— За победу? Наливай, мой хороший!
Концерт в Сибири
Борис Гребенщиков узнаёт о том, что в Москве переворот, во время концертного тура по Восточной Сибири. Он и его группа собираются выступать в городе Усть-Илимске в тот момент, когда по радио сообщают о создании ГКЧП.
По иронии эти края известны в русской истории в первую очередь как место, куда Екатерина II сослала литератора Николая Радищева, самого известного русского диссидента XVIII века. В 1790 году он был наказан за свой публицистический текст «Путешествие из Петербурга в Москву», в котором он остро критиковал крепостное право. Императрица считала, что Радищев заслуживает смертной казни, но заменила этот приговор десятью годами ссылки в Илимский острог. К счастью для писателя, она умерла через шесть лет, после чего ему разрешили сначала вернуться из ссылки, а затем внук Екатерины император Александр I даже назначил Радищева членом комиссии по пересмотру российских законов.
Оказавшись в таком историческом месте в тот день, когда в России официально восстанавливается диктатура, Гребенщиков и его музыканты, естественно, шутят, что им дальше уже и ехать никуда не надо — они уже сами добровольно прибыли на место своей ссылки.
Однако «БГ-Бэнд» продолжает турне. Их следующее место — это Иркутск, областной центр, тоже знаменитый своими ссыльными. Здесь уже в XIX веке отбывали наказание декабристы — заговорщики, которые планировали установить в России конституционную монархию или республику уже после смерти Александра I.
По словам Гребенщикова, очень любопытно следить за всеми политическими событиями в Москве из Сибири, потому что отношение ко всему происходящему очень отстраненное. «Мы слушали сибирское радио, не московское, у кого-то был приемник. И там настрой был примерно такой: совсем они уже там в своей Москве охуели».
В начале концерта в Иркутске, по словам Гребенщикова, на сцену пытается выбежать какой-то мужчина в красном галстуке.
«Мы его чуть не побили», — будет вспоминать Гребенщиков. Но незнакомец начинает кричать: «Нет-нет, ребята, вы меня не понимаете, я свой! Я против КГБ, давайте мы вместе выступим против ГКЧП».
Несмотря на свою аполитичность, Гребенщиков позволяет незнакомцу произнести пламенную речь в защиту демократии. В конце нее оратор, обращаясь к аудитории, спрашивает: «Ну что,
