Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

При следующем подходе ушлого Мариенгофа Есенина «чуть не стошнило».

И так далее, и тому подобное.

Всё бы ничего, но вообще и тут перед нами чистая «литература»: нет никаких свидетельств о том, что Есенин так уж «бычился» и «тошнился» при виде Мариенгофа с Шершеневичем, и то «торопел», то «вяло соглашался», как девушка, которую сутенёры заманивают в фиктивное модельное агентство, – это просто Алле Марченко хочется представить картину подобным образом.

Вообще, в отношениях Есенина и имажинистов имеет место своеобразная аберрация восприятия: мы же Есенина видим уже в качестве классика, всероссийской любови, – а имажинистов иные вообще не могут разглядеть. Но стоит напомнить, что к моменту их встречи никакой всероссийской славы у Есенина – не имелось. Автор пары книжек, которые толком не раскупались, – он, по большому счёту, к 1919 году был немногим известней Мариенгофа, а с Шершеневичем, шумно начинавшим ещё с эгофутуристами, по уровню поэтического веса находился едва ли не на равных.

Не салонной петербуржской, а именно всероссийской славы Есенин стремительно достиг именно в имажинистской развесёлой компании, чем, спору нет, был более чем доволен.

У Аллы Марченко есть конкретные претензии: якобы Мариенгоф «присвоил» себе создание имажинизма в России, тем самым обокрав Есенина.

Что тоже неправда.

Имажинизм – одновременно и независимо друг от друга – провозгласили Шершеневич и Мариенгоф тогда, когда Есенин и слова этого не слышал.

Есенинский трактат «Ключи Марии» никак не является теоретической имажинистской работой, что тоже ни для кого не секрет, и, когда Мариенгоф об этом заявляет, он опять же говорит чистую правду, как бы это ни раздражало Марченко.

В ссоре Есенина и Мариенгофа более всего виновата Катя Есенина, которая влезла в финансовые отношения ближайших друзей, ничего там толком не понимая, о чём, опять же, пишет в своих дневниках Бениславская; но так как Бениславская тоже «плохая», то ей Алла Марченко не доверяет.

Ещё грустнее дело обстоит, когда Марченко касается не личной жизни Есенина, а его творчества.

В рассматриваемой книге есть одна прямо-таки чудовищная глава – где Марченко доказывает, что в поэме «Пугачёв» Есенин под видом Пугачёва описывал… Колчака. И ещё немного… Гумилёва.

Колчак, конечно, фигура для многих симпатичная, его актёр Хабенский в кино играл. Пугачёв не столь выигрышно выглядит, но, господи, как же несчастны в этом смысле советские сочинители. Никому же в голову не придёт написать, что, описывая Петра в «Полтаве», Пушкин на самом деле описывал Кондратия Булавина. А описывая Пугачёва в «Капитанской дочке», имел в виду Александра Невского и немного Рылеева.

А в случае с Есениным – крути как хочешь.

Авторы самой известной биографии Есенина – Станислав и Сергей Куняевы – выдвигали версию, что под Пугачёвым поэт прятал Махно и Антонова. Ну, тут хоть какие-то ассоциации могут сработать.

А Колчак… да-а…

Короче, надо побыстрее закрыть эту тему, ответственно заявив, что Есенин, описывая Пугачёва, – в первую очередь описывал Емельяна Ивановича Пугачёва, вождя великой крестьянской войны.

К чести Марченко, она хотя бы верит на слово Есенину, когда речь заходит о непрестанно преследовавшей его в творчестве теме суицида.

Смерти Есенина посвящены первая и предпоследние главы книги. Это сделано с умом, и даже с тактом, в общем, Алле Марченко не слишком свойственным. Психологическая картина последней ночи Есенина дана убедительно и болезненно точно.

Даже претензии Марченко к поэту Вольфу Эрлиху, отправившемуся с предсмертным стихотворением Есенина пьянствовать в компании молодых товарищей, имеют право на существование. Они там анекдоты друг другу рассказывали про Есенина, пока тот верёвку цеплял к трубе парового отопления.

Молодость, случается, совершает неслыханные глупости. Но не в силу злого умысла всё это случилось на этот раз, если начистоту.

Напоследок хотелось бы задать Алле Марченко один личный вопрос.

Как так получилось, что последний абзац на 313 странице её книги выглядит идентичным фрагменту на 338 странице моей книги «Леонид Леонов»?

Списано слово в слово.

Даже и не знаю, что подумать.

Хватаясь за фалды

Владимир Новиков: «Александр Блок»[6]

Гений Блока соразмерен пушкинскому. Заветы Блока – достойны быть выбиты в главных скрижалях Отечества.

Настолько люблю Блока, что иной раз даже боюсь говорить об этом вслух. Чтобы говорить об этом – надо право заслужить.

Всё пытался понять, отчего так; ответ нашёл у Блока в статье «Искусство и газета» (1912). Он писал:

«Прекрасное – вот мир тех сущностей, с которыми имеет дело искусство. Вот почему искусство нельзя любить как природу, как женщину, как диалектику. Оно – не тот материал, с которым можно заигрывать или фамильярничать; его нельзя превозносить, им нельзя поступаться для чего бы то ни было. Им нельзя поступиться, от него можно только отступиться. Оно – величаво».

Это – о самом Блоке. С ним нельзя фамильярничать. Им нельзя поступиться, от него можно только отступиться.

Чем автор рассматриваемой книги старательно занят.

В некотором смысле, перед нами бесподобное сочинение. Написать про Блока – и пройти мимо Блока, не поняв его вовсе, совсем, абсолютно.

Даже не как тень пройти мимо, а как, не знаю, сквозняк, которым из щелей протянуло, когда закрывали дверь.

Текст книги – монотонный, ни одного перебоя ритма: даже не пономарь, даже не бухгалтерский отчёт, а какое-то невнятное, глухое бормотание за стеной.

Критик берётся за жизнеописание поэта, в сути своей – чуждого ему, непонятного ему, враждебного ему.

Раз за разом пытается его адаптировать к себе, бесконечно педалируя блоковскую сдержанность (естественно, как автор уверяет, «европейскую») – в противоположность распахнутости (естественно, как автор уверяет, «русской» и «безответственной»).

Это про то, что Новикова сближает с Блоком. Он так сам решил. Ведь он тоже «по-европейски» сдержан.

Новиков – известный либеральный деятель; не скажу – литературовед. Он именно что деятель – скучный (через «ш», пожалуй, даже лучше: скушный) антисоветский персонаж, вынесенный Перестройкой и занявший какие-то там позиции в «литпроцессе», позволившие в числе прочего сочинять книги про Блока.

«Его духовный брак с Россией строится на особенных, индивидуальных началах», – цедит Новиков, и главное здесь слово – «индивидуальное». Это чтоб Блока не залапал грязный, «безответственный» народ со всей его соборностью, и прочие, знаете ли, ходящие табунами скифы.

Новиков всё время на что-то эдакое намекает, давая понять, что Блок – вовсе не то, что вы о нём думали. Он даже не то, что Блок о себе думал. Блок – то, что о нём думает