Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Мы вынуждены сказать, что, конечно же, у самого Дмитрия Львовича есть имманентные связи. Не имеющие отношения ни к какому конкретному народу. Имманентна его связь со всеми, кто находит имманентные русские связи – отвратительными.

Но так как в компании с одним собою Быкову скучно, он берёт Маяка: Маяк, ты ж с нами?

Маяк безмолвствует.

Быков тем временем отрицает имманентное русское, чтоб его собственное имманентное антирусское не казалось присущим ему имманентно, но, напротив, выглядело бы объективным, явившимся из ниоткуда, из области исключительно «здравого» смысла.

Быков не задаётся вопросом, всё ли с ним самим в порядке. Почему?

А он уже придумал объяснение: «Потому что патриотизм и гражданственность в ХХ веке уже несовместимы… Или ты любишь Родину – или ты всё про неё понимаешь; или у тебя есть Родина – или совесть».

Застрелись второй раз, Маяк, лучше всё равно не скажешь.

В том самом, упомянутом Быковым ХХ веке миллионы людей умерли за эту самую Родину, вовсе не подозревая, что спустя несколько десятилетий всё постигший автор вдруг откажет им в наличии совести.

Просто запомните для себя: Быков всё понимает про Родину, и у него есть совесть. А вы со своей Отчизною – мало того, что ничего про неё не понимаете, у вас ещё и совести нету.

Наш Дмитрий Львович – неистовый любитель обратных общих мест, которые он отчего-то искренне почитает за открытия духа.

Святитель Николай Сербский (по другому поводу) говорил: «Неверно говоришь, друг: „Нет Бога“. Вернее сказать: „У меня нет Бога“, ибо и сам видишь, что многие люди вокруг тебя ощущают присутствие Бога и говорят: „Есть Бог!“. Следовательно, Бога нет у тебя, а не вообще. Ты говоришь так, как если бы больной сказал: „Нет на свете здоровья“. Он, не солгав, может сказать только, что он не имеет здоровья, но если скажет: „Здоровья в мире вообще нет“, – солжёт. Ты говоришь так, как если бы нищий сказал: „Нет на свете золота“. Есть золото и на земле, и под землёй. Кто скажет, что нет золота, неправду скажет. А если скажет правду, должен сказать: „У меня нет золота“. Так же и ты, друг мой, неверно говоришь: „Нет Бога!“. Ибо, если ты чего не имеешь, не значит, что не имеет этого никто и нет этого в мире. А кто дал тебе власть говорить от имени всего мира? Кто дал тебе право свою болезнь и свою бедность навязывать всем? Если же признаешь и скажешь: „Я не имею Бога“, тогда признаешь истину, и это будет твоя исповедь».

Быков имеет все основания говорить, что у него лично нет имманентных связей, что он не любит страну и сограждан, что Отчизна его предала, что патриотизм означает отсутствие совести, – но, помилуйте, при чём тут Владимир Владимирович Маяковский?

Чтоб через всю книгу прогонять одно и то же: читатель, запомни, патриотические частушки в Первую мировую Маяк писал по ошибке, по глупости, в социализме он разочаровался, а Осипа Брика и Петра Лавута любил больше всех на свете.

То, что Виктор Шкловский написал, что у Маяковского была «национальная гордость великоросса», – это, согласно Быкову, чушь. Маяк, согласно Быкову, презирал данности, почву и кровь.

Между прочим, Маяковский и пальцем не пошевелил для того, чтоб спасать «имманентный» украинский, как и любой прочий антироссийский национализм, – но, напротив, всячески поддерживал упрямое движение большевиков во все стороны: на запад, на юг, на восток, куда угодно.

Верил ли Маяковский в интернационал? Верил. И вместе с этим видел экспансию – пусть и коммунистическую, но исходящую из России, – и готов был стать певцом этой экспансии, и стал.

Быкову, чтоб вывернуться из этого, вполне себе примитивного парадокса, надо всего лишь написать: Маяк «примкнул к большевикам как к наиболее решительным разрушителям».

Ну да, а потом Маяковский написал сотни восхищённых строк о стройках, советском гигантизме, мартеновских печах и вдохновенные стихи про «здесь будет город-сад». Но нет, это всё лишнее для Быкова, это надо отсечь.

Про черносотенцев Маяковский написал одну строчку – но Быков её любовно процитировал, а про сытую сволочь, посетителей ресторанов, белогвардейцев, нэпманов – тысячи строк, но Быков их забыл, как и не было.

Но давайте и мы поработаем в альтернативном жанре.

Мир, в котором жил Дмитрий Львович, сочиняя книгу про Маяковского, – все эти столичные залы, собиравшиеся похихикать на «Гражданина поэта», все эти киевские оранжисты и воздыхатели Майдана, бесконечно иронизирующие над «распятым русским мальчиком» (Быков не преминул ехидно вспомнить о нём в своей книге), вся эта буржуазия с площади Болотной, – разве их любил Маяковский?

Ему и нынешняя Россия не понравилась бы – но с её неистовыми критиками его не единило ничего вообще. Ровным счётом ни-че-го.

Если б он и бил кого-то палкой – так это Дмитрия Львовича за его хамские очерки про Ленина (см. «Блуд труда»), за хамские стишки про Фиделя (см. «Гражданин поэт»), за всю прочую солёную, перчёную, неустанную, язвительную антисоветчину (см. в числе прочего всё ту же «Орфографию»).

Да, коммунизм Маяковского в России проиграл; но что взамен? Вот этот непрестанный хохот сытых и наглых людей, которых «предало Отечество»?

Сюда явился бы воскрешённый Маяковский – и обнял бы Быкова как родного? Сидел бы в первом ряду на показе «Гражданина поэта» и тоже хохотал?

Да вы с ума сошли.

Что было – то было

Алла Марченко: «Есенин. Путь и беспутье»[5]

Интересная штука – человеческая биография. Особенно жизнь гения.

Её можно описывать бесконечно – и всё равно одно и то же, казалось бы, русло из раза в раз обнаруживает новые повороты, а в нашем случае уместно сказать – загибы.

Про жизнь Есенина можно сочинять (и уже сочинили) исследования прямо противоположного толка.

В одном он проживёт жизнь златоглавого агнца, которого всё время несёт рок событий, отрывая от жён и детей, европейских гаваней и рязанских полей, а в финале поэт погибнет от рук злодея, хотя планов у него было на 90 лет жизни минимум.

В другом исследовании стремительно спившийся человек кочует по психбольницам и спецлечебницам, а финал ему уготован: он себя убьёт.

Дозволительно смешать два этих напитка по вкусу, но похмелье всё равно будет неприятное.

Труднее всего быть беспристрастным – и не описывать того Есенина,