Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин
К тем же выводам приходили Иван Аксаков, Николай Полевой, публицисты и мемуаристы XIX века.
Полевой, посещая Слободскую Украину («От Харькова до Сум»), писал: «…доныне малороссияне исповедуют греческую веру, говорят особенным диалектом русского языка и принадлежат к политическому составу России, но по народности они вовсе не русские…».
Полевой отмечал, что даже «язык и вера» у малороссов были «изменены временем». «Всё остальное не наше: физиономия, нравы, жилища, быт, поэзия, одежда».
Главное, что и хохлы не считали москалей и себя одним народом: сотни их песен, поговорок, пословиц – тому порукой.
Когда заселяли Сибирь – украинцы селились отдельно от русских, на своих улицах.
Парадоксально, но Украина русифицировалась именно в советские времена. Вместе с общим образованием украинцы получали русскую (более близкую к истине) историографию, русскую культуру, прививку русской ментальности. Именно тогда великороссы и малороссы смешались так, как во времена Гоголя смешаны ещё не были. И уж тем более – во времена до Гоголя.
В 1659 году Юрий Крижанич писал о черкасах (так называли украинцев): «Хотя Черкасы исповедуют веру православную, но нравы и обычаи звериные имеют. Главная причина этому вот в чём: ересь не духовная, а политическая <…> создатели этой ереси – Ляхи, а от них научились и крепко держатся её Черкасы. В голову они себе взяли и считают за истину, будто жить под преславным царством Русским хуже тягчайшей неволи…» В 1659 году, повторяю, это было сказано!
Но спустя 350 лет явился среднестатистический русский националист и сказал, что малороссы до Сталина были обычными русскими. Может, ты просто мало знаешь, человек?
У нас любят повторять, что Киев при советской власти стал русскоязычным городом и, более того, оставался таковым даже спустя двадцать с лишним лет после получения Украиной независимости. Так когда он стал русскоязычным, спросите себя? Как это случилось? Что это была за пресловутая большевистская «украинизация», которая даже в столице Украины не приучила людей говорить по-украински?
Беляков, впрочем, до Гражданской войны и советских времён в этой книге не добирается, у него другая цель: показать ряд ярких различий между русской народностью и украинской, которые, придётся признать, к различиям «региональным» свести крайне сложно.
Он подробно и всесторонне рассматривает ключевые моменты русско-украинской истории, верно подмечая, что в национальном сознании украинцев болевые точки несколько иные, чем у нас. Например, отношение к Богдану Хмельницкому и к Мазепе у большинства украинцев куда более сложное и не столь однозначное, как в России.
При этом Беляков более чем убедительно доказывает, что Мазепа мало того, что действительно был предателем – его ещё не поддержали сами украинцы: от сорокатысячного корпуса Мазепы с ним осталось две тысячи человек! Все остальные разбежались. Русские тогда оказались безусловно предпочтительней шведов для брата-украинца.
Однако к финалу книги становится всё более заметно, что у Белякова всё-таки имеется некоторая, что ли, заданность. Он старательно коллекционирует и регистрирует в украинстве всё розное, отталкивающее Россию, но куда меньше говорит о другом. Например, о колоссальном количестве малороссийских литераторов, филологов и мыслителей, которые были безусловно согласны с тем, что Украина, как этническая и культурная данность, развилась именно в российском контексте, что украинцы и русские – безусловно дети одного корня.
«Нести» Белякова начинает буквально, не поверите, на последних страницах его книги. Если не сказать: в последних строках.
Избегавший навязывания личного мнения весь свой том, в финальном абзаце Беляков вдруг выдаёт: «Тень Мазепы… навеки разделяет две нации».
Но, товарищ автор, погодите.
А тень Батыя, и все прочие ордынские тени, не разделяют ли татар, бурят, да и якутов тоже – с Россией?
Тень Шамиля – не разделяет ли нас с Дагестаном и с Чечнёй?
Мы можем огромное множество всяких теней насчитать – ровно на все те двести с лишним народов, что живут на территории России, включая русский народ тоже, ибо не разделяют ли русских с русскими тени Корнилова и Шкуро?
Это слишком смелые выводы, ей-богу. С какой-то частью украинского народа, позже породившего Петлюру и Бандеру, тень Мазепы нас разделяет навсегда. А с какой-то частью, породившей писателя Франко, маршала Рыбалко, да и Олеся Бузину тоже, – нас не разлучить вовек.
Короче, книга отличная, но последнюю страницу стоит вырвать и выкинуть. Даже половину последней страницы.
…Самое забавное, и даже анекдотичное место в книжке, когда Беляков приводит крайне важную цитату из Гоголя – там, где Николай Васильевич говорит о том, что великоросское и малоросское в нём разлито поровну… и вдруг начинает оспаривать Гоголя, назойливо доказывая, что тот был хохлом, и только хохлом, и сам себя обманывал.
Нет, Сергей. Гоголь отвечает за себя сам.
Приведём цитату Гоголя полностью:
«Скажу вам одно слово насчёт того, какая у меня душа, хохлацкая или русская, потому что это, как я вижу из письма вашего, служило одно время предметом ваших рассуждений и споров с другими.
На это вам скажу, что сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином.
Обе природы слишком одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, – явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохоже одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершенное в человечестве».
Золотые слова. На том и порешим.
Что ела, пила, слушала и пела предвоенная столица?
Сергей Беляков: «Парижские мальчики в сталинской Москве»[20]
Формально перед нами книга о трагической судьбе сына Марины Цветаевой, вернувшегося вместе с матерью в 1939 году из Франции.
Причина отъезда была предельно понятной: в эмиграции стало известно, что муж Цветаевой Сергей Эфрон работает на советскую разведку. Знала об этом и сама Цветаева, о чём наше благовоспитанное литературоведение чаще всего предпочитает умалчивать.
Сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, более известный под домашним именем «Мур», родился в Чехии, вырос во Франции, но считал себя русским. Однако в предвоенной Москве, сообщает нам аннотация книги, одноклассники, приятели, девушки видели в нём – иностранца, парижского мальчика.
«Парижским мальчиком» был и друг Мура, Дмитрий Сеземан, в это же время приехавший с родителями
