Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин
Одни литераторы выступали против других литераторов, и третьи литераторы за тем присматривали.
Так литераторы вернулись, что называется, в мейнстрим. В государственный мейнстрим, в антигосударственный, в какой угодно. Как и в прошлые времена, как и в позапрошлые.
Примерно как у декабристов, помните? Когда поэт Рылеев выступал как смутьян, поэт Глинка играл свою игру с государственными людьми высшего уровня, Пушкин печалился, что не попал на Сенатскую, а поэт Денис Давыдов на попытки заманить его в декабристские сообщества сразу сказал: если будет бунт – я вас разгонять приеду, клянусь.
Ничего не изменилось за двести лет.
Кроме того разве, что и Рылеев, и Глинка, и Пушкин, и Давыдов – были государственниками, Отечество своё обожали, и готовы были за него умереть. Чего о нынешних их коллегах скажешь далеко не всегда.
* * *
В разгар Русской весны мы общались с одним из лидеров донбасского сопротивления, и он спокойно сообщил мне: всё произошедшее здесь, в Донецке и в Луганске, – прямое влияние текстов, написанных в своё время философом Александром Дугиным, писателями Прохановым и Лимоновым.
«Это сделали мы, – сказал он, – но мы сделали то, что русские писатели предсказали ещё двадцать лет назад. Они дали образ будущего – и этот образ ожил».
Напомню, что в далёкие девяностые, когда молодая российская демократия праздновала свою безоговорочную победу, малоприметные и малоприятные маргиналы вроде Дугина, Проханова и Лимонова уже мечтали о реванше русского мира.
Они вынашивали, не особо скрывая, планы возвращения под российское влияние утерянных земель. Русские писатели посещали приднестровский, абхазский, осетинский конфликты. Порой брали в руки оружие, сражаясь на стороне пророссийских повстанцев. Но желали – большего.
Ещё в 1996 году, в книге «Анатомия героя», Лимонов описывал отторжение Крыма – со всеми подробностями! Тогда это казалось нелепостью, какой-то надуманной ахинеей, детскими играми неповзрослевших литераторов. Никто – в том числе, уверен, и большинство современных «политиков» – к этому всерьёз не относился. Какой, к чёрту, Крым, тут у нас семибанкирщина, Ельцина переизбирают, делёж, распил… Куда более увлекательные занятия!
Но прошло чуть менее двадцати лет, и смехотворные – даже не скажу прогнозы, а именно что писательские фантазии – вдруг стали реальностью, в который раз изменившей не только судьбу России, но и мира.
Всего, повторяю, мира.
Провинциальный переводчик в бандитском логове
Часто слышу: современная русская литература никому на планете не интересна, потому что она провинциальна и касается скучных российских реалий, в то время как мир вокруг нас давно стал глобален.
Подразумевается, что есть какая-то особенная «глобальная» литература, которую все читают, чтоб не замараться о чью-то там провинциальность. За всеми этими рассуждениями стоит до смехотворности элементарное чувство: человеку просто нравится думать, что Россия провинциальна, и под свою нехитрую идею он глубокомысленно подгоняет желанные выводы.
Между тем ничего более провинциального, чем русская литература XIX века, и предположить невозможно: все эти капитанские дочки, старосветские помещики, Невские проспекты, Бежины лужки, собачки Муму, лошади Вронского и остальные Холстомеры, смерть какого-то Ивана Ильича, чеховские мещане и мужики. Какое вообще до них могло быть дело французу или англичанину, и уж тем более американцу?
Но русская литература, как бы сегодня сказали, «взорвала» мир.
Вспомните, как Хемингуэй или Генри Миллер в автобиографических своих сочинениях, посвящённых первым литературным шагам, перечисляли русских классиков, научивших их думать, писать, жить.
Большевистская революция принесла не только страдания имущим классам. Ещё она даровала надежду странам третьего мира на то, что они тоже смогут принимать участие в экономическом, культурном, интеллектуальном соревновании со странами первого мира. Что они тоже – люди, и, более того – творцы! ХХ век явил миру десятки, а то и сотни провинциальных литератур – и основная заслуга в этом, по большей части, советской революции: вспомните все эти бесчисленные, выходившие у нас, а затем и в странах Варшавского блока, антологии африканской прозы, латиноамериканской поэзии, азиатской драмы и тому подобного.
Большевики, конечно же, более всего привечали идеологически выверенных литераторов, но вообще с нами дружили реальные мировые величины – достаточно сказать, что практически все латиноамериканские классики, кроме Борхеса, были «левыми».
Любой худо-бедно знакомый с мировой культурой человек отлично знает, что лучшие литераторы современности рассказывают про, условно говоря, жизнь своего двора. Американец Франзен – про американский двор, Памук – про турецкий, Аля аль-Асуани – про египетский, Уэльбек – про французский, Амманити – про итальянский. Те же, кто никого из перечисленных не знают, повторяют и повторяют благоглупости о провинциальности.
Мне могут сказать, что имеется в виду не провинциальность сюжетных коллизий, но провинциальность сознания. Я всё понимаю; но и это утверждение – голословно.
Моя жена, читая как-то одного современного новомодного западного автора, сказала: «…да, это хорошо, но – ты заметил? – большинство из них пишет так, будто в мире никого или почти никого помимо них – нет; России, например, точно нет, но если б только России…»
Сказано это было далеко не в том смысле, что Россия нуждается в непременном упоминании; тут всё сложнее.
Читая Льва Николаевича Толстого или Фёдора Михайловича Достоевского, с их нарочито русскими проблемами, типажами и сюжетами, ты на любой странице чувствуешь, что вокруг существует огромный и разнообразный мир. Именно поэтому они по сей день являются крупнейшими мировыми писателями, соперничать в значимости с которыми могут единицы.
Но и сегодня, читая, скажем, «провинциальные» книги Евгения Водолазкина и Александра Терехова, я определённо усматриваю вокруг описываемых ими сугубо русских событий – не просто мир, но ещё и звёздное небо над головой.
Не буду называть поимённо иных наших знаменитых европейских коллег по ремеслу – а то ещё в зависти обвинят, – но, зная их книги и даже находя эти сочинения симпатичными, я время от времени ловлю себя на мысли, что пространство их романов зачастую ограничивается парижской кофейней: другого даже не географического, а смыслового измерения там нет и быть не может.
И, сравнивая с ними не то что русскую классику, а наших современников, я периодически нахожу глубоко провинциальными нисколько не нас, а как раз – их.
Здесь иные знатоки снисходительно роняют: «А какой вообще смысл читать иностранную литературу? Она – непереводима! Всё нужно читать в подлинниках! Российские реалии никому там не будут ясны именно по причине их непереводимости».
Удивительно, насколько иные дидактики не желают хотя бы с минимальной критичностью подходить к произносимому
